25.03.18 Мрачные образы возникают перед выжившими, меняясь калейдоскопом и складываясь в непредсказуемые Знаки Бафомета. От судьбы не уйти, но в руках каждого - возможность ее поменять или же покориться ей. Вам предстоит выбрать свой путь.
Администрация

Активные игроки

знак Бафомета
The Moon

the Walking Dead: turn the same road

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » the Walking Dead: turn the same road » Зайдя слишком далеко » "Безнадежные болезни требуют безнадежных лекарств"


"Безнадежные болезни требуют безнадежных лекарств"

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://s8.uploads.ru/t/cIgVD.gifhttp://s9.uploads.ru/t/basEl.gif
16.05.2011 Магнуса Хансена подкашивает странная, незнакомая ему болезнь, и шансы на успех любой его вылазки стали куда ниже обычного. Хорошо, когда на подобные случаи рядом есть человек, который и лечением твоим займеться, и обязанности твои на себя возьмет. Вот только одна беда — Этель Рей не умеет стрелять, готовить, пользоваться ножом так, чтобы не отрезать себе пальцы и... кажется водить тоже.
Магнус Хансен, Этель Рей

+2

2

Не смотря на то, что когда-то он был военным человеком, поведавшим достаточно в своей жизни, объездившем множество горячих точек и знавшим поверхностно несколько языков, Магнус всё же не выражался ни на одном из них, предпочитая литературно изъясняться при любых обстоятельствах, либо же просто промолчать, когда подходящих слов к ситуации попросту не было. Поэтому он даже сам немного удивился, когда сквозь крепко сжатые зубы вырвалось озлобленное на весь мир...
— Блядь! — и не веря своим ушам, Хансен простонал и выругался снова, замахнувшись на приборную доску кулаком. Но вместо удара, рука его замерла в десяти сантиметрах, пару раз качнулась, словно бы раздумывая, вверх-вниз и, расправив пальцы, мягко погладила руль, словно любовницу по ягодице.
Что уж тут теперь поделаешь. Яростью делу не поможешь. Хансен глубоко вдохнул, откинувшись в не слишком-то удобном кресле военной машины и осмотрев ещё раз улицу. Тихо, спокойно. Жарковато, если бы не легкий бриз, прилетающий сюда от залива и приносящий запах заставлявшейся воды и ржавчины. Чудесный запах. Он был бы конечно во сто крат лучше, если принес ещё так же и легкое позвякивание колокола на одном из судов, но, пожалуй, теперь это уже пол года как не означало ничего хорошего, ибо было невозможно. Зарево заката окрасило в легкий оранжевый оттенок асфальт и близлежащие дома. Розовым и красным обагрилась и белая рассыпчатая известка на бугорках мёртвых тел лежащих по улице, словно сугробы только что выпавшего рождественского снега.
Мужчина плавно выдохнул ещё раз, постучав пальцами по рулю и вновь почесав под рукавом рубашки неприятный волдырь. Рука его протянулась к бардачку и выудила оттуда коробок с аспирина, любезно предоставленный его личным врачом доктором Реем и по совместительству любовником и единственным выжившим человеком на несколько сотен километров вокруг (а может и больше, черт его знает), не считая, конечно, самого Магнуса. Таблетки были проглочены и запиты обильным количеством воды, которую Хансен вливал в себя дрожащей рукою из пластиковой бутылки. Голова его раскалывалась сильнее чем вчера, мышцы донимали внезапными приступами озноба, что едва ли не помогло минут десять назад стать ему обедом для одного из ныне окончательно почивших ходящих. Если так будет продолжаться, то он и вовсе может однажды не вернуться с вылазки. И что будет с его Этель?
Хансен дождался, когда таблетка немного подействует и только после этого завел машину.
Через час. 19:30
Прежде чем запереть ворота, он высыпал в ров остатки известки, дабы погрести очередного ходячего, свалившегося вниз на острую арматуру и проткнувшего ею свою голову. Как бы их не набралось больше, чем требуется... Не хватало,чтобы эти твари заполнили ров до самых краев.
Он не стал заходить в дом и даже не оповестил о том, что вернулся, вместо этого ухватившись за задние копыта молодого белохвостого оленя и вытащив его из кузова. Башка мертвого животного ударилась в пыль двора и, расчерчивая на земле рогами борозды, была утянута вместе со своей тушей в сарай.
Хансен свалил с трудом животное на стол, натянул фартук и закатал рукава, проверил генератор, прежде чем включить свет (мало ли чем легкий перебой электричества помешает доктору Рею в лаборатории) и только после этого, удивляясь своей одышке, приступил к свежеванию. Рука его не дрожала, однако в запястье чувствовалась какая-то незнакомая ему слабость и словно бы отечность. Он несколько раз останавливался и проворачивал кругами запястье, крепко держа нож, прежде чем вновь опустить его на тушу. На этот раз ему потребовалось больше времени и усилий, чтобы, после кругового надреза над коленными сочленениями, сломать ноги животного и окончательно отделить их. Этот звук стучал в его голове новым приступом боли, словно бы это был не хруст коленных чашечек и костей оленя, а его собственного черепа. Магнус даже поднял ладонь к лицу, чтобы убедится, что это не так, и машинально стер выступивший на лбу и верхней губе холодный пот. Его от чего-то тошнило, хотя разделкой туши он занимался далеко не впервые, а в ушах стоял неясный звон, длившийся ровно до того момента, пока Хансен не услышал чье-то частое и громкое дыхание, невольно дернувшись, и только после понимая, что то было его собственным.
Ему пришлось принять ещё таблеток, размышляя над тем, мог ли он подцепить что-то. Вряд ли. Этель заботился о том, чтобы его любовник был привит не хуже самого породистого пса — на все случаи жизни! Он даже не знал от чего у него не было защиты. Пожалуй, разве что, только от самого вируса ходячих. Однако это было попросту невозможно. Он не мог подхватить эту дрянь... Не только потому, что не верил в то, что это вправду что-то серьезное. Хансен просто прекрасно помнил, что последний раз "близкое общение" с мертвецом у него было пять дней назад, закончившееся его (мертвеца конечно) простреленной головой. Ни царапин, ни укусов Магнус не получал, иначе бы уже сам выпустил себе пулю в лоб. Остальное время разлагающиеся, некогда живые и некогда вполне разумные люди не успевали к нему приблизиться. Следовательно это точно не вирус... Простуда? Тоже странно, но куда более вероятно. В любом случае, подобные, пусть и непривычные, недомогания, раздражали Хансена. У него было слишком много дел и забот, чтобы пролеживать бока в кровати.
После краткого десятиминутного отдыха, мужчина вновь принялся за снятие шкуры. На этот раз рука его двигалась увереннее, тверже и во много раз быстрее, легко вдвигая лезвие между мышцами и шкурой, стягивая последнюю аккуратно чулком. Позже можно будет что-нибудь сшить Этелю из неё или же кинуть ещё одним одеялом на диван.
— Тебе панты нужны? — спросил мужчина не оборачиваясь, будто бы говорил сам с собою.

+2

3

Подозревать доктор Рей мог что угодно; он мог делать какие угодно предположения и строить самые дикие, нелепые и маловероятные догадки, выдумывать разнообразнейшие гипотезы, потенциально могущие подтвердиться действительностью, но ничто из гипотетических рассуждений и гроша ломаного не стоило, пока нет каких бы то ни было объективных доказательств — желательно прямых, а не косвенных. Таким образом, он мог сколько угодно полагать бубонную форму туляремии очевидной, но не смел ввиду специфики характера и прилежного отношения к исследованиям ничего точно утверждать, пока не сделает соответствующие анализы и не осмыслит полученные результаты, из-за чего либо отбросит рабочую гипотезу, либо примет её. Этель не был медиком по образованию своему; более того, он не был специалистом по заболеваниям бактериальной природы (а туляремия вызывалась грамотрицательной бактерией Francisella tularensi), так что свои измышления, лишённые фактической базы, рассматривал как детскую игру — и не более того.
Поэтому он решил действовать согласно протоколу, начав с неспецифического лабораторного метода диагностики — общего анализа крови, проведённого неделей ранее. Он ещё застал момент нейтрофильного лейкоцитоза, а повторив анализ вчера, обнаружил увеличение концентрации фракций лимфоцитов и моноцитов, что свидетельствовало о существовании некоторого воспаления и некоторой интоксикации. Стоило бы взять на анализ и мочу, конечно, но доктор Рей, никогда не отличавшийся особой скромностью… просто-напросто решил не тратить время, даже несмотря на то, что такового имелось предостаточно для всестороннего комплексного анализа: туляремия отличалась низкой летальностью, всего около шести процентов, так что серьёзной опасности жизни Хансена он не видел. Хотя, разумеется, не совсем хорошо подвергать его экзекуциям и не комментировать свои действия с точки зрения мотивации для неких загадочных молчаливых прививок и проб.
Из-за того, что францизелла относилась к особо опасным возбудителям, принять меры предосторожности по работе к, предположительно, ней пришлось соответствующие. Но дополнительно дело осложнялось не только возможностью ненароком заразиться.
Во-первых, тулярина в наличии не было: запасти абсолютно все чистые культуры для последующего приготовления препаратов доктор Рей не успел, пускай и располагал некоторыми из них. А так — нагрел до семидесяти градусов, прождал и получил инактивированную взвесь и используй для аллергической пробы. Или для реакции иммунофлюоресценции. Или реакции агглютинации. Была бы только культура… Впрочем, если у Хансена действительно туляремия, то запастись образцами францизеллы — не лишнее дело.
Если короче, то серологические методы отметались полностью.
Во-вторых, бактериальный метод исследования осложнялся тем, что недостаточно было просто взять на анализ кровь или мокроту из зева, а уже через десять или шесть дней соответственно получить внятный результат (правда, в том случае, если кропотливая и объёмная работа получится с первого раза, а не придётся подключать настойчивость микробиолога и выжидать); нет, францизелла была вредной бактерий и факультативным внутриклеточным паразитом, вследствие чего, как правило, из непосредственно взятого от заражённого биоматериала не выделялась — требовалось прибегнуть к биопробе на морских свинках, которых, на счастье, имелось предостаточно. Более того, в организме Хансена туляремийные микробы, если они вообще там есть, скорее всего, содержатся в крайне скудном количестве.
Оставался последний и наиболее достоверный при данных обстоятельствах вариант — биологический метод. Доктор Рей отобрал десять особей. Статистически значимый результат получить затруднительно при столь малом количестве подопытных существ, но, к сожалению, более количество он себе позволить не мог, поначалу даже терзаясь желанием взять всего пятерых. Так сравнительно быстрее, но и получить можно недостоверный итог, а рисковать Хансеном нельзя.
Свою великолепную десятку Этель поделил на две подгруппы: одна получила шесть миллилитров крови, взятой предположительно до шестого дня болезни, а вторая — физиологический раствор, в котором содержался биоматериал, полученный из аккуратно вскрытого бубона — на тот случай, если заражение произошло четырнадцать-двадцать дней назад. Собственно, он рассчитывал определить примерный срок, чтобы в будущем сориентироваться по лечению.
Оставалось только заразить.
Доктор Рей взял пищавшую морскую свинку и аккуратно зафиксировал её головой вниз, напрочь игнорируя панические визги. Заднюю левую лапу — инфицировать он собирался именно с этой стороны — аккуратно вытянул и прижал к пинцету, заблаговременно зафиксированному на коже между ушей. Ему давно не требовалось мысленно делить живот на три части; Этель отлично знал, где находится требуемая нижняя треть, и отработанным движением, отступив иглой, пребывавшей практически в горизонтальном положении, примерно на тринадцать градусов выше прямой, влево, поскольку справа находился мочевой пузырь, проколол кожу, мускулатуры и брюшину, что сопровождалось характерным треском. Неглубоко — всего половина сантиметра, даже меньше; Этель перевёл шприц в вертикальное положение, перпендикулярно морской свинке, и медленно ввёл физраствор с биоматериалом.
И так десять раз. Он работал быстро, тратя не более пяти минут на каждое животное, и рассадил их в клетки, изолированные от прочих подопытных.
Группа, получившая физраствор с жидкостями из бубона, погибла уже на пятые сутки. У получившей кровь оставалось ещё девять дней, но они играли больше роль подстраховки.

Наиболее простой и быстрой в приготовлении была свёрнутая желточная среда Мак-Коя: достаточно смешать тщательно отделённый желток куриного яйца и физраствор в соотношении шестьдесят в сорока; разлить в пробирки и поставить на час в любой прибор, способный выдать восемьдесят градусов — даже водяная баня подойдёт, но выбрал термостат, чтобы не заморачиваться с отслеживанием определённой температуры и её поддержанием на стабильном определённом уровне.
На всякий случай Этель решил приготовить запасную среду. Примитивный мясопептонный агар он поставил на двадцать минут в при двух атмосферах и ста тридцати градусах в паровой стерилизатор, добавив туда же сразу некоторые заготовленные лекарственные препараты, имевшийся перевязочный материал, пару халатов, нуждавшуюся в стерильности посуду и инструменты, чтобы зазря не расходовать электричество.
По крайней мере, не нужно за него платить. А пока Хансена нет дома, он мог не беспокоиться о том, что электросеть решит разом рухнуть.
А пока его среды изволили приготовляться, доктор Рей принялся за аутопсию погибших морских свинок.

Его прозекторская представляла собой помещение скромных размеров, в котором едва находилось место для двух столов, поставленных на крайне малом расстоянии друг от друга (в случае необходимости специальный стол для вскрытия животных, который они с Хансеном кое-как собрали самостоятельно, выдвигался в соседствующий виварий), умывальника и вешалки для резинового халата.
Когда-то этот стол, на котором ныне он намеревался вскрывать морских свинок, был кусками древесины из строительного супермаркета, не вполне разграбленного мародёрами: в конце концов, кому, казалось бы, придёт в голову во время зомби-апокалипсиса строить шкаф или комод? Но ведь нашлись же уникумы… Сбитый оцинкованными листами, стол имел специальное отверстие, снабжённое идущей вниз трубкой; позволить себе проложить канализацию они не смогли, так что приходилось довольствоваться подставленным сосудом, все жидкости из которого тщательно утилизировались. Кроме небольших металлических лотков для органов, на столе стоял сосуд с водой для промывания органов; собственно, в дальнейшем именно от этой воды приходилось максимально аккуратно избавляться.
На деревянную основу доктор Рей поставил небольшой препаровочный столик и положил на него сверху первый из пяти трупов, которые намеревался успеть вскрыть; рядом уже угнездился пластмассовый кювет для инструментов.
К шурупам он привязал лапы свинки, лежавшей на спине, животом вверх, для неподвижности тушки — и не стал мысленно усмехаться, как когда-то его сокурсники, начавшие глупо шутить про воскрешение из мёртвых. А после вдруг обнаруживших, что такие мелкие объекты имеют дурное свойство соскальзывать во время секции. Этель подхватил пинцетом вату и обмакнул её в воду, а затем увлажнил шерсть на шее, груди и животе.
Осмотр экстерьера он позволил себе беглый, а от вскрытия черепа и взятия косного мозга и костей решил и вовсе отказаться, вынужденно нарушив привычный порядок.
В левую руку — пинцет, в правую — ножницы; захватив кожу с подложкой в виде клетчатки, доктор Рей срезался снизу живота лоскут шириной приблизительно один сантиметр и сделал срез ножницами снизу вверх до конца морды по средней линии туловища, а затем, к середине паховых областей слева и справа, по одному короткому разрезу стальными ножницами, легко вспарывавшими плоть. Чтобы завершить обнажение брюшной полости и грудной клетки, Этель отпрепарировал кожу с клетчаткой, направив ножницы к подмышкам, а в шейном — в обе стороны от длинного срединного разреза.
Требовались печень, селезёнка, лимфатические узлы и кровь, которую он набрал заранее.
Для вскрытия грудной клетки слева и справа он чикнул ножницами, направив лезвия косо вверх; хрустнули тоненькие рёбра, а после них сдались и ключицы. Трапециевидный лоскут с рёбрами он отбросил в лоток для мягких тканей: эта часть его больше не волновала.
Осмотр, опять-таки, он провёл беглый, взглядом исследователя, который знает, что истина скрывается во внешнем виде; пинцетом доктор Рей подцепил трахею с надгортанником, щитовидку, пищевод, лёгкие, сердце, которые легли в мягкие ткани, а бифуркационные лимфатические узлы аккуратно отделил от общего комплекса: они ему были нужны для дальнейших исследований.
Печень и селезёнка выделялись отдельно. Извлекать нижние отделы пищеварительной системы он не стал, оставшийся кусок тушки отправив (пока что мысленно) в утилизацию.
На секцию ушло четыре минуты ровно.
Следующий.

В двадцать минут он вполне уложился — тогда и вернулся к кровяному агару.
Расплавленный и стерильный, мясопептонный сначала требовал охлаждения до сорока трёх градусов, и лишь затем Этель добавил ему кроличьей крови. Полученную среду он разлил в чашки Петри ровным слоем в пяти миллиметров, для чего сделал соответствующие обозначения чёрным маркером. Слой получился красивый, равномерно красный, и доктор Рей не без гордости всмотрелся в восхитительный цвет, идеальный цвет. Полученные печени, селезёнки и лимфатические узлы он аккуратно разделал на мелкие кусочки для приготовления взвеси.
Чашек со средой Мак-Коя он получил двадцать — и столько же с кровяным агаром. Соответственно, на каждый компонент он мог потратить по четыре чашки с каждой средой — уже неплохо.
Аккуратно приготовленные взвеси из органов полагалось засеять по одной десятой миллилитра — использовал доктор Рей метод газона, перед каждым новым засевом и после каждого очередного завеса пронося шпатель над пламенем горелки. Оставалось надеяться, что этого хватит и что он получит колонии дивного нежно-синего оттенка.
Было бы обсеменение органов и крови францизеллой достаточно массивным!
Чашки Петри отправились в термостат: половину Этель намеревался проверить в ближайшие восемнадцать часов, а оставшиеся двадцать, имевших соответствующую черномаркерную надпись, — через двадцать четыре.
16.05.2011
19:31

— Нужны, конечно, — кивнул Этель, не отрываясь от вдумчивого анализа всех имевшихся у него бумаг, на которых он придирчиво и кропотливо собирал все результаты анализов.
Он намеревался продолжить речь, как судорожно моргнул свет: похоже, генератор решил вовремя выйти из строя.
— Слушай, Хансен, — максимально осторожно произнёс доктор Рей, — нахуя ты свет-то включал?..

+2

4

— Потому что я не умею разрезать тушу в темноте и не обладаю встроенным ночным зрением.
Мужчина опустил ни капли ни приветливый взгляд потемневших глаз на выругавшегося Этеля, словно перед ним стоял не его любовник, а его сын или племянник, ругнувшийся впервые при взрослом человеке. Нет, он не злился на употребление ненормативной лексики, но его лицо сейчас никак не могло заставить себя поменять выражение — боль кажется теперь отдавала куда-то в зубы, а локоть нервно подрагивал то ли от напряжения, то ли от весьма ощутимых смен от холода до невыносимого жара.  Хансена пробивал озноб. Он даже не хотел так долго и пристально смотреть на Рея, но попросту завис, осмысливая ещё не отступившую головную боль.
Хансен уже принялся отпиливать мягкие, молодые рога оленя, когда над головою вновь раздражающе моргнул свет, заставив мужчину болезненно сощуриться и поднять взгляд на лампочку, словно бы это она была во всем виновата, а не чертов генератор, не выдерживающий многочисленны потребности... нет, не Хансена, но другого прожорливого до электричества обитателя дома и всего его зверинца. Это было бы конечно верх глупости сейчас спорить так, словно им счет за свет кто-то может выставить, однако слова Рея, пусть и весьма в осторожном ключе немного удивляли Магнуса. Если не сказать несколько грубее.
Он уже обернулся обратно к туше, проделывая круговые движения затекшим плечом, словно он проспал в одном положении двое суток, когда свет противно замигал вновь, постепенно затухая, а после и вовсе вырубился. Генератор постепенно затих, издав жалобный то ли вздох, то ли выдох.
Магнус, будучи весьма расстроенный данным фактом замахнулся и вбил охотничий нож в столешницу в полной темноте, пнул в, слишком импульсивной для обычной, досаде стол ногой и громко от души высказал свое мнение:
— Да в бога в душу мать ты!!! Да сколько ж можно уже нервы мне наматывать на пропеллер!!!
Мужчина на ощупь нашел полку и нащупал на ней фонарик. Включив его и отодвинув одной рукой Рея от входной двери, Хансен отошел к машине, стоящей на против сарая, и, повернув ключ зажигания, врубил фары на дальнюю. Распахнув двери сарая, злой, раздраженный и бледный Магнус, нервно расчесывая руки, присел к генератору, отключая его от всего и приступая к разборке.
19:40
— Нам нужен новый генератор! — скорбно отметил Хансен, вставая в полный рост. Он уже немного пришел в себя и даже перестал выдумывать витиеватые матерные предложения в адрес создателей этого "квазимодо" и мечты о том, где их закопали. Сейчас ему было даже стыдно за свой порыв. В конце концов это не инженеры, создавшие сие сокровище, виноваты в том, что он попросту перегорел и теперь либо требовал новых деталей, либо...достойной смены и ухода на пенсию. — Сегодня придется спать без света. Твоя лаборатория и холодильник поработают на инверторе. Будешь экономно тратить, двое суток продержишься. Но, думаю завтра найду нам новый генератор.
Магнус попытался выдернуть нож из стола, однако у него так ничего и не вышло. Пришлось потратить время на поиски другого ножа, а после и на его заточку. Их ужин как-то стремительно откладывался...
20:10
Магнус не стал разделывать до конца тушу, попросту срезав со спины две вырезки, а остальное уложив в холодильную камеру, скинув туда же и шкуру, которой попросту не было сил заниматься. Рога, правда, он всё же отпили и предоставил Этелю, предварительно аккуратно завернув их в полиэтиленовый пакет.
В целях экономии он попросил Этеля не включать в доме или во дворе свет. Благо плиту Хансен ещё не успел заменить с газовой на электрическую, и та всё ещё работала от заряженного баллона, стоящего за шкафами. По этой причине они находились в полумраке кухни, с которым активно боролись свечи и слабый огонь газовой плиты.
У Магнуса болела голова даже от звука шипящего масла и скворчиная мяса на сковородке, однако он всё же, как и в любой другой день по давным давно заведенной привычке, не забыл устроить на тарелке своего возлюбленного рай перфекциониста, порезав овощи ровными кубиками и рассортировав их по цветам и структуре небольшими кучками вокруг круглого кусочка и хорошо про тушенного и обжаренного куска мяса. В своей тарелке он не стал так заморачиваться, попросту сложив остатки вокруг мяса. Аппетита у него не было. Даже нежный запах мяса сейчас у него не вызывал ничего, кроме легкой тошноты, поэтому он уже минут пять просто держал вилку, смотря куда-то на огонек свечи и пытаясь проморгаться.
Боль, отступившая было, возвращалась к нему, и руки сами потянулись к карманы, доставая из него коробок и вкидывая ещё одну таблетку в рот, запивая сверху лекарство водой. Только лекарство это плохо помогало.
— У меня закончились таблетки почти... — не менее осторожно, чем сам доктор Рей каких-то сорок минут назад, произнёс Магнус. — Наверное я простудился. Стоит лечь сегодня раньше. Ты ведь не против? Не бросишь же ты меня спать одного ещё на одну ночь?

+2

5

Микроорганизмы — те ещё манипуляторы. Toxoplasma gondii, например, может проникать в мозг, и заражено ей было до восьмидесяти процентов населения в неразвитых странах — до зомби-апокалипсиса, разумеется; нынче эта цифра, вероятно, сильно отличается, но речь сейчас не об этом. Существовала корреляция между наличием токсоплазмы и риском развития шизофрении; сама токсоплазма имеет гены, отвечающие за выработку L-DOPA, предшественника дофамина, способный проходить через гематоэнцефалический барьер. Многие люди выполняют религиозные ритуалы вроде целования реликвий, причастия и паломничества, способствующие распространению микробов, и вполне вероятно, что именно микробы, способные влиять на поведение людей через выделение тех же нейромедиаторов, получили эволюционное преимущество перед теми, кто оказывался на в силах химически управлять своим носителем.
Francisella tularensis не сильно отличалась от своих коллег.
Доктор Рей дрогнул: слишком резкий и внезапный звук, слишком резкое и внезапное действие. Хансен выругался и ударил ножом в стол, а затем вышел разбираться с генератором, решившим приказать долго жить. И хотя вроде бы Ханс справился с внезапно возникшей проблемой, его общее состояние не увеличилось; по крайней мере, насколько мог судить по внешним, то есть косвенным, признакам Этель, выработки пресловутого дофамина не произошло.
— Ты молодец, — осторожно заметил он, не поднимая взгляда и неотрывно наблюдая за тем, как легко режется ножом на ровные полоски мясо: он всегда так делал. — Молодец, что смог починить, — на всякий случай уточнил Этель, поскольку, опять-таки, всегда так делал.
В мире Этеля отсутствие электрического света проблемой не было. Главное, что лаборатория продержится ещё пару дней.
Этель запнулся: Хансен заметил, что ложился спать преимущественно один, в то время как сам Этель не сразу обратил внимание на данный феномен. Неужели он настолько долго засиживался в лаборатории? Доктор Рей моргнул, в одно мгновение осознавая масштаб проделанной за последние дни работы с мышами и францизеллой; несмотря на то, что оставалось либо пронаблюдать характерный рост бактерий и задуматься всерьёз о лекарстве (отчасти его натолкнули на эти измышления слова Ханса о таблетках), либо начинать всю работу заново и рисковать опоздать: туляремии он практически не опасался, хорошо зная соответствующую статистику.
— Видишь ли… — со всей не присущей себе деликатностью, концентратом вежливости, роившейся где-то на задворках его сознания, начал Этель, исподлобья посматривая то на руки Хансена, то на его лицо, но не заглядывая в глаза.
Есть два варианта: аминогликозиды или тетрациклины. Тетрациклин, доксициклин были статиками, но зато он примерно представлял, как можно получить их путём органического синтеза — правда, исключительно в гипотезах и светлом мире радужных надежд; однако если самовольно назначить их Хансену, то придётся надеяться, что его иммунитет находится в достаточно хорошем состоянии, чтобы «добить» опасность самостоятельно. Амикацин, гентамицин и стрептомицин являлись уже бактерицидными препаратами аминогликозидной группы, третьего, второго и первого поколения соответственно. О самостоятельном органическом синтезе говорить уже не приходилось; достаточно лишь вспомнить количество бензольных колец и многочисленнейших и разнообразнейших заместителей, связанных с атомами углерода, и ужаснуться. Нет, выбрав аминогликозиды, доктор Рей однозначно полагался на то, что у него есть бактерии или любые другие микроорганизмы, могущие послушно их вырабатывать.
Между третьим, вторым и первым поколением он, конечно, предпочёл бы выбрать третье: чем больше цифра, тем меньше вероятность, что у францизеллы уже есть резист, и в этом случае идеален был бы изепамицин; мысленно Этель скривился: он до сих пор не имел диплома врача или хотя бы бактериолога и рассуждать мог лишь из самых общих представлений, которыми располагал о данных специальностях. Аминогликозиды высокоактивны, не дают болезненной реакции при инъекционном введении, редко вызывают аллергию, уничтожают размножающиеся бактерии, а ещё усиливали свой терапевтический эффект при сочетании с бета-лактамными антибиотиками.
С другой стороны, тетрациклины назначались при любом варианте бубонной формы туляремии, несмотря на то, что относились к статикам. Этель снова и снова упирался в важнейший вопрос: «В каком состоянии сейчас иммунитет Ханса? Справится ли он, если в своей помощи я ограничусь только ослаблением францизеллы, если это, разумеется, она, а не некто иной, и подавлением её размножения?».
Однозначного ответа не прозвучало.
Он судорожно приводил всё новые и новые аргументы, и суровый мысленный бой не на жизнь, а не смерть, ярко отражался на его лице; он визуализировал доску, расчерченную на четыре колонки, но даже этот метод сопоставления информации не помогал.
Доктор Рей и сам не знал на все сто процентов, что ему делать.
— Видишь ли, — как при эхолалии, бездумно повторил Этель, — я подозреваю, что у тебя туляремия, но точнее о результатах смогу сказать только завтра, когда оценю выросшие колонии. Какое именно назначить лечение в данном случае, мне трудно решить, и я до сих пор не могу выбрать что-то одно. В любом случае… — он моргнул, будто бы над чем-то раздумывая. — …у нас нет того из чего я, собственно, пытаюсь выбрать, а то, что есть, мы как вид уже слишком часто использовали: я боюсь, что могла возникнуть резистентность. Лучше не рисковать, — подытожил Этель кое-как. — К тому же, я всё равно скорее дал бы тебе аминогликозиды… — он опять начал погружаться в собственные неслышимые доводы pro et contra. — Почему я не медик, — разочарованно пробормотал он, отвлекаясь от основной нити невнятного монолога. — В общем…
Этель завис ровно на семнадцать секунд.
— …лучше бы тебе взять меня на вылазку. Ты выглядишь совсем скверно.

+2

6

Хансен выслушал мужчину, отставив коробок с оставшимся запасом таблеток и внимательно исподлобья смотря на его лицо, которое, впрочем, никак не изменялось. Было достаточно взглянуть на него и один раз, чтобы после быть уверенным — на этом лице не будет отражаться никаких новых подсказок по поводу душевного состояния самого говорящего. Это было совершенно обыденно, и Хансен прекрасно знал, что внутри у Этеля гораздо больше чувств и эмоций, нежели он мог бы показать снаружи. Хотя, иногда он мог улыбнуться или говорить не так похоронно-монотонно. Говорить с большим участием он попросту не мог, нельзя было на это злится. Нельзя! Но от чего же теперь так это раздражало, словно бы его подменили?
Магнус протер уставшие глаза пальцами, словно бы слабый огонек свечи сделал ему больно. Это совсем не походило на романтический ужин при свечах. По крайней мере не на те, которые Магнус обычно устраивал своему маленькому лабораторному затворнику, чтобы хоть как-то отвлечь его от бесконечных дней на пару со своими бактериями, вирусами, склянками, пробирками, пинцетами, растворами и жужжащими приборами. Да и сам Хансен не был сейчас похож на героя-любовника: обросший, усталый и измученный болезнью, раздражительный и хмурый, он смотрел на всё что его окружало с не присущем ему пессимизмом и явной агрессией, мелко теплящейся где-то внутри.
— Генератор я НЕ починил. — для начала отметил Хансен, постаравшись придать голосу как можно меньше импульсивности - Всё работает на инжекторе бесперебойного питания. Я же сказал, что нужен новый. Пожалуйста! Будь экономнее со светом! Я могу завтра и не найти новый. Или не успеть его собрать.
Вряд ли все эти уточнения по поводу экономности с электричеством были обязательны. Хансен вдруг почувствовал себя сварливым мужем, у которого дела с работой совсем плохи, и он пытается сэкономить на всём что подвернется, третируя при этом и своего драгоценного спутника жизни. Чувство это было невероятно мерзкое и неправильное. Он сложил ладони перед лицом лодочкой, спрятав за ними нос и закрыв глаза. Голова отказывалась проворачивать мысли, скрипела и болела, словно плохо промазанное колесо телеги. Хансен даже почти слышал этот звук и свой собственный мат, пытающегося расталкать эту колымагу и попытаться выстроить цепочку действий.
Им нужен был генератор по объемнее прошлого. Если прошлый не мог питать одновременно и дом, и лабораторию и слабое уличное освещение, то на этот раз Магнус должен был найти что-то, что вполне себе выдержало бы и большее потребление энергии, ибо в планах бывшего вояки было ещё оформить теплицы и небольшой огород, могущий дать им овощи и фрукты, а не заставлять Хансена каждый раз слоняться по окрестностям и собирать уже вполне себе самостоятельно растущие продукты. Он даже уже запасся семенами в одной из лавок садоводов, когда прогуливался по городу. Жаль только все их саженцы деревьев засохли и погибли. Придется с садом всё же изучить пару толмудов как получить мини-деревья.
Но вернемся к генератору! Это должен быть генератор, работающий на дизеле. Хотя конечно было бы лучше подключится к гидрогенератору, находящемуся на военной базе неподалеку, однако Магнус ещё не отыскал способ, как так в наглую воровать свет у уже не существующей армии их славной и "непобедимой" страны. Можно было бы так же установить ветряной генератор, однако, даже не смотря на то, что их дом находился недалеко от воды, это было весьма ненадежный способ добычи энергии. Можно было так же установить на крышу ещё солнечных батарей, что, если учитывать количество солнечных дней, было куда благонадежнее Но и этот способ мог подвести, если на долю Норфолка выпадет слишком много пасмурных дней.
Магнус даже застонал от напряжения, одна всё же решил составил почти идеальный план, ради которого придется брать грузовик. Ему нужны были ещё батареи, а так же дизельный генератор на тот случай, когда солнечной энергии будет не хватать для достаточно напряжения и питания всего убежища. Всё это счастье весело не мало...
— Что? — наконец вновь заговорил Хансен, будто бы просил повторить последнюю информацию или попросту считал, что Этель всё это время продолжал говорить. Магнус открыл глаза, смотря внимательно на любовника с какой-то долей удивления. Он нахмурился и покачал отяжелевшей и требующей сна головою, на всякий случай добавляя. — Нет.
Брать на вылазку доктора Рея? Да он спотыкался об собственные ноги, идя по вполне ровному полу! Хансен бы его и на улицу не рисковал выпускать, но свежий воздух был полезен. Брать его с собою за пределы убежища было откровенно дурной мыслью, о которой не могло быть и речи в любой другой ситуации, однако...
Всё же его учили стрелять: как человек, работающий на армию США, Этель Тильман Рей должен был уметь постоять за себя без посторонней помощи, пока эта помощь к нему не придет. Да и голова у него сейчас работала куда лучше, чем у самого Хансена.
— Я выгляжу так, потому что не брился. И тебе совсем не обязательно выходить за ворота. Напишешь мне завтра, что нужно привезти. Давай, доедай и ляжем наконец одновременно! Пожалуйста!
17.05.2011
6:38

Хансен закрыл глаза лишь в три ночи и проспал от силы часа три или чуть более. Где-то в половину седьмого ему пришлось в срочном порядке покинуть кровать, чтобы исторгнуть из желудка то немного, что он смог запихнуть в себя накануне вечером. Умывшись и подняв глаза от раковины на зеркало, он удивленно оттянул нижнее веко, рассматривая красную сеть, покрывшую глазные яблоки в уголках. Тело болело, мышцы ныли, бил озноб — на лицо не здоровая картина, никак не позволяющая обладателю сего тела хоть как-то выполнять свои обязанности.
Приняв душ и спустившись на первый этаж, Хансен водрузил чайник на плиту, зажигая газ и приложив ладонь ко лбу, проверяя не выступил ли снова пот.
— Думаю, тебе стоит пойти со мною сегодня... Я выезжаю через пару часов. Только мне нужно что-то принять.

+1

7

Он перебрал сотню вариантов схемы поведения за удивительные доли секунды, но, по итогам всех скорых мысленных рассуждений, оставалось только замереть с открытым ртом, уставившись в страшном изумлении на Ханса, и постараться вербально не озвучивать всей массы скопившегося одномоментно недоумения и призывов вести себя разумно, несмотря на пагубное влияние теоретически существовавшего микроорганизма. И не только потому, что Этель его не особо узнавал — и не только по причине лицевой агнозии, и не только по причине изменившегося лица благодаря «неуставной» растительности; казалось, он вовсе пропустил наиболее значительную часть речи мимо ушей, показав все чудеса невнимательности. «Да какого ж?!», — хотел вслух и крайне ёмко высказать всё своё негодование доктор Рей, но подавил приступ бессильной злости и оставил себе привилегию возмущаться бессловесно, даже выражением лица не показывая практически ничего интересного или необычного. Каким образом Хансен мог не услышать слова, сводившиеся, в общем-то, к незамысловатому: «У тебя довольно опасная болезнь, которую я не умею лечить, и нужно что-то с этим делать»?
Этель потёр переносицу, но решил больше в словесные перепалки не вступать: он просто-напросто счёл это бесполезным и непродуктивным, пускай стоило вновь попытаться достучаться до агрессивно настроенного Хансена, видимо, не внимавшего голосу здравого смысла и не способного на данный момент времени к критическому рациональному мышлению. С больными стоило вести себя осторожнее и деликатнее; что крылось за этими двумя словами, он не вполне понимал, но решил, исходя из эмпирически выведенного правила «большая часть моих слов вызывает отрицательную реакцию», промолчать, чем почти наверняка проявил чудеса не свойственной себе тактичности. Это казалось наиболее логичным выходом из сложившейся затруднительной ситуации и единственным способом не распылять остатки сил на бесплодные споры.
Вынужденно смолчать, впервые не став вновь высказывать своё важнейшее мнение, и негромко добавить:
— Хорошо, — спокойно согласился он, не солгав. В лаборатории пока что нечем заняться; да и говорил Ханс только о «лечь», а не «заснуть». Одновременное засыпание в целом было действом довольно проблематичным, и оба наверняка это понимали, пусть даже сейчас доктор Рей сомневался в адекватности кое-чьих когнитивных способностей.
Утро вечера мудренее — или как там ещё говорилось? «Я подумаю об этом завтра»?
17.05.2011
6:05

Минувшая ночь выдалась паршивой — паршивой и энергетически затратной. Казалось, прежде доктор Рей не тратил столь много аденозинтрифосфата на мыслительную деятельность, отдававшую нотками свежей, судорожной паники, развивавшейся подобно пожару — настоящему химико-электрическому пожару, выкашивавшему нейроны пачками и выжимавшему из них всех медиаторы.
Во-первых, он страшно, до зубовного скрежета ненавидел решать задачи, которые не входили в круг его познаний: он не был медицинским работником, его специальность, несмотря на то, что относилась к микробиологическим наукам, всё же не являлась бактериологией, да и он сам никогда не занимался лечением туляремии и оказался интеллектуально беззащитен перед сложившейся ситуацией, что не могло не нервировать и не могло не стягивать на свои фоновые нужды некоторую часть запасов энерговещества. От его действий и решений сейчас зависела жизнь Ханса, пускай смертность при отсутствии адекватного лечения сравнительно небольшая; эти действия и решения должны быть вменяемыми и лишёнными сомнений.
Но даже небольшая вероятность тревожила. Нельзя ничто пускать на самотёк и ожидать, что само пройдёт.
Не проходит.
Во-вторых, за ночь Этель никак не менее миллиона раз, без всяких преувеличений, возвращался к исходному вопросу: «В каком состоянии сейчас иммунитет Ханса? Справится ли он, если в своей помощи я ограничусь только ослаблением францизеллы, если это, разумеется, она, а не некто иной, и подавлением её размножения?». Дилемма «статик или цид», должно быть, никогда не была столь острой и актуальной, как сейчас. Жаль, что нельзя написать какому-нибудь знакомому-медику сообщение с соответствующим вопросов, описав детально все симптомы и результаты скромных лабораторных исследований: не было ни сотовой связи больше, ни, скорее всего, пресловутых знакомцев среди медицинского и научного сообщества.
«Грёбанная жизнь, — чуть-чуть не вслух подумал Этель. — Грёбанная ты ж францизелла, грёбанные комары, грёбанные лекарственные препараты. И почему я только не получил второе высшее образование? Нужно было идти хотя бы на провизора, и то пользы больше от моего образования».
Этой ночью он так и не смог уснуть, проведя долгие часы в своеобразной полудрёме и бессмысленных рассуждениях, в какой-то момент потеряв суть происходящего и окончательно заблудившись в бесконечных метаний между двумя группами лекарственных препаратов и черчением невидимых сравнительных таблиц в голове. Вдруг можно их сочетать? Он неторопливо листал накопившиеся в дворце памяти справочки по фармакологии, а ближе к пяти утра даже вновь прочитал соответствующие учебники, избрав необходимые статьи и параграфы, в попытке убедиться, что всё верно запомнил: ответа они не содержали. И в чём только у человечества была проблема выпустить какую-нибудь незамысловатую брошюрку под названием «Лечение туляремии в домашних условиях для чайников»? Или «оперативная и однозначная диагностика абсолютно всех заболеваний рода человеческого в отсутствие медицинского образования и абсолютного большинства лабораторных исследований», что было бы несравненно более фундаментально… и называлось бы просто-напросто «интернет».
А в шесть утра ровно доктор Рей, бесшумно соскользнув с кровати и, пройдя в лабораторию, показавшеюся на мин куцей и какой-то унизительно нищенской, перестал сомневаться в том, что необходима методичка именно с этим названием: на свёрнутой желточной среде Мак-Коя выросли колонии дивного нежно-синего оттенка. Для окончательного подтверждения диагноза оставалось лишь завершить «третий день бакметода» и изучить морфологические свойства собственно бактерии, а не бездумно созерцать лишь культуральные.
Итак, что он знал о францизелле? То была мелкая бактерия коккоидной формы, грамотрицательная, неподвижная, способная к образованию капсул и разлагающая глюкозу и мальтозу. Остальные признаки менее важны, поскольку проверить оставшиеся он никак не мог, даже при всём желании. А вот окрасить по Граму — всегда пожалуйста.
На предметное стёклышко доктор Рей нанёс каплю дистиллированной воды и фламбированной бактериологической петлёй взял материал с чашки Петри, затем аккуратно эмульгировав его по водной фазе с последующим высушиванием мазка и его фиксацией примитивным физическим методом, то есть троекратным проведением над горячим пламенем спиртовки. Теперь можно смело предположить, что культура прикреплена к стеклу, обеззаражена и лучше окрасится ввиду скоропостижной гибели клеток, и положить предметное стёклышко на специальный мостик, закреплённый над стеклянной тарой, в которую сливается лишняя вода. Сверху — фильтровальная бумажка, как следует пропитанная генциановым фиолетовым на три минуты. Именно он образовывал с йодом из раствора Люголя прочный комплекс, окрасив все клетки в сине-фиолетовый цвет, но дальнейшая обработка этиловыми спиртом на три раза дифференцировала одну категорию микробов от другой. Грамотрицательные теряли прежний цвет из-за вымывания этанолом: структура их клеточной стенки, включавшая в себя мало пептидогликана и категорически не включавшая тейхоевых кислот, мозаичная и рыхлая, поэтому поры оставались прежними, а не сужались, как в случае с грамположительными. Характерный розово-красный цвет отрицательным придавала дальнейшая двухминутная обработка фуксином; лишь когда промывные воды, стекавшие со стекла в подставленную тару, вернулись к первоначальному бесцветию, доктор Рей высушил препарат фильтровальной бумагой и капнул каплю иммерсионного масла, создавшего практически однородную оптическую систему.
Под зорким оком микроскопа обнаружились грамотрицательные мелкие кокки.
Второй мазок, полученный аналогичным образом, доктор Рей окрасил фуксином Циля и нанёс каплю колларгола, в результате получив на коричневатом фоне ярко-красные бактерии, окружённые бесцветной каймой, собственно капсулой, не склонной связывать краситель и своим наличием характерной для пакостной францизеллы. Третий  препарат Этель уже не окрашивал: метод висячей капли предполагал наличие стёклышка с лункой, вазелина и некоторой сноровки, чтобы быстро перевернуть оказавшуюся в вакууме каплю физраствора с бактериями; объектив, дававший увеличение в сорок раз, показывал мирно покоящиеся клетки, не жаждущие активно шевелить жгутиками и прочими хитрыми приспособлениями, которые, впрочем, отсутствовали вовсе.
В пробирках с растворами глюкозы и мальтозы наблюдалось выделение пузырьков газа.
Все совершённые манипуляции Этель педантично занёс в лабораторный журнал и на миг откинулся на стуле, постаравшись двигаться как можно медленнее и не контаминировать лишний раз помещение. Придётся что-то сказать Хансу. Как-то… объяснить. Что-то придумать. Решить, в конце концов, как и чем лечить его…
6:40
— Тебе нужно не просто что-то принять, — снова постарался начать адекватной разговор Этель. — Хансен, — определённо, вышло бы гораздо проникновеннее и убедительнее, если бы он смог посмотреть строго в глаза, будто бы пригвоздив взглядом к месту и вынудив подчиняться. — Сегодня утром я закончил исследование культуры, полученной из биоматериала вот отсюда, — он указал на бубон, который не так давно вскрывал и обрабатывал с некими загадочными намерениями. — И с некоторой долей вероятности я, не являющийся медиком или хотя бы бактериологом, могу утверждать, что ты был заражён возбудителем туляремии путём укуса комара, которых слишком много расплодилось в последнее время.
И опять-то комары!
— Я обязательно поеду с тобой. Нам нужно решить, что конкретно тебе давать, поскольку прямо сейчас я… — он запнулся. — Я не могу сказать, чем лучше лечить, но решу этот вопрос, так сказать, по ходу операции. И, как говорил вчера, у нас нет достаточных лекарств для терапии, так что, помимо всех прочих намерений твоей сегодняшней вылазки, придётся добавить поиск лекарств. Вот так вот.
Снова тишина.
— Мне пока что нечего тебе дать. Не уверен, можно ли проводить симптоматическое лечение, так что лучше не рисковать. Ты сможешь продержаться? Как оцениваешь сам своё состояние?

+1

8

Хансен не оборачивался, смотря на ровное голубое пламя, шуршащее по дну чайника мягко и беззаботно. Он не видел сейчас лица доктора Рея, но голос мужчины звучал весьма грозно, практически не терпящим возражений. Ему вдруг даже стало до ужаса интересно, смотрит ли Этель на него укоризненно. Магнус повернулся, почесывая вновь руку и за одно отмечая, что глаз доктор Рей так и не поднял, однако весь его вид практически кричал о том, кто здесь на самом деле был прав, а кому стоит пореже спорить. Магнус даже почувствовал себя совершенно неловко в сложившейся ситуации: обычно он не менял своих решений, ибо они были идеально продуманны и имели под собою обоснование. Теперь же смена обстановки выбивала его из должного спокойствия.
— Совсем ничего нет? — вздохнул тяжело Магнус, потирая пальцами глаза и стараясь унять болезненную резь, ощущаемую так, словно в глаза насыпали известки. Он бы сейчас точно не отказался от какого-нибудь волшебного укола, который позволил бы двигаться с куда меньшими затратами энергии. В конце концов, силы ему ещё были нужны на целый день. Генератор нужно было поставить сегодня, ибо у инвертора всё же был лимит энергии,а лаборатория без старых добрых 220V может долго и не продержаться — Хорошо.. Может в "Доминионе" что-то осталось... Там где-то рядом как раз есть склад.
Через пол часа
Он и вправду не хотел брать его с собою. Помимо не желания подвергать опасности Этеля, Хансен так же не считал данную идею одной из своих лучших по причине того, что дом останется без присмотра. Не то чтобы его милый любовник имел невероятные охранные способности, но по крайней мере всегда мог взять в руки оружие. А вот применил бы его — это уже другой вопрос. Может стоило бы всё же завести на такие случаи собаку?
К тому же, спотыкаясь просто на ровном месте, Этель вряд ли был готов к вылазкам подобного рода... Не в обиду доктору Рею, но, являясь, без преувеличений, по мнению Хансена настоящим гением и кладезем знаний, Этель попросту не был создан для труда более приземленного, не же ли тонкие науки биологии и прочих её ответвлений — тоже полезно, но не в данной ситуации. Последняя надежда Хансена была на то, что всё же его любовник имел военную подготовку, ибо работал на ВС США приличное время. Да и отсидка у него была... Может он и не настолько беспомощен? По крайней мере Хансен искренне в это верил.
— Держи. — он уложил в ладонь мужчины одну из своих беретт, зарядив пистолет заранее, дабы Этелю не пришлось мучатся ещё и с этим. Хотя, вроде как, его должны были научить справляться с некоторыми видами оружие, чтобы смог защищать свою весьма даже дорогую для Родины жизнь, пока не придет помощь: ученые часто становились объектом нападений, тут уж ничего не поделаешь - Он должен быть в максимальной досягаемости от тебя. Никаких контактов с ходячими. И лучше не отходи от меня.
Все эти уточнения были совсем ни к чему, однако сами слетали с языка. У Магнуса страшно болела голова, а где-то на задворках воспаленного разума маячило слабо знакомое ему чувство паники. Может таким образом действовала лихорадка?
Он сам сдернул брезент с машины, сам распахнул ворота и даже сам выгнал HMMWV с территории убежища, по началу даже обдумывая, а не продолжить и далее сидеть за рулем. Так он думал ровно до того момента, пока не встряхнул головой, внезапно осознавая, что уже некоторое время смотрит в одну точку, при этом даже не заметив, что автомобиль забрался Этель. Хансен стер с лица невидимую паутину, не сразу попав ладонью куда нужно, а после молча едва ли не выпал из двери, склонившись пополам, и, опираясь ладонями о колени, ещё некоторое время смотрел в землю, тяжело дыша и надеясь, что желудок его не пожелает выплюнуть завтрак. Немного оклемавшись, мужчина выпрямился и даже попытался почти беззаботно потянуться.
— Сядь за руль ты... — попросил Хансен, отходя к воротам, чтобы запереть их.
7:20
Аспирина больше не было, и Магнус раздраженно бросил коробку на приборную доску, откидывая голову на не удобную спинку кресла военного автомобиля. Мышцы начинало поламывать, да и чувствовал он себя куда хуже, чем утром.
Время тянулось просто бесконечно. Ему казалось, что каждый дом, проплывающий за окном, он рассматривал не меньше минуты. Хотя, конечно, это было не так: всего-то в шесть раз преувеличенно. Двигались они и вправду не достаточно быстро, словно бы не по заброшенному городу катались, а выехали на прогулку в жилой район. И не на машине, а на инвалидном кресле.
— Ты ещё на светофоре остановись... А то вдруг нас оштрафуют. Или права отнимут.

+1

9

Трудно сказать, умел стрелять Этель или нет. Он сносно владел теоретическими основами стрельбы, как бы дико и странно то ни звучало, частенько любил разбирать оружие Хансена, чтобы рассмотреть в деталях, и когда-то, совсем неприлично давно, посещал тир, поскольку, являясь военным человеком, всё же имел определённые обязательства, от которых не мог увернуться по крайне плачевному состоянию здоровья. Оружие как таковое не вызывало в нём ничего, кроме желания посмотреть изнутри, как и любой другой хитрый механизм, и смутного беспокойства: эмпирически установлено, что если на стене висит ружьё, то оно должно обязательно выстрелить — и это закон не только лишь театрального искусства; а поскольку оно ничего серьёзного вроде маниакальной страсти или жажды овладеть не вызывало, включая желание практиковаться постоянно и слушать громогласные звуки, даже с глушителем ничуть не уступавшие по громкости отбойному молотку, то количество часов практики равнялось необходимому минимуму. В целом, отношения доктора Рея с оружием носили странный характер.
Объяснения Хансена он выслушал со всей готовностью и ответственностью, поскольку признавал его неоспоримый авторитет в данной сфере. В конце концов, что значат десятилетия беспрестанной практики, имевшиеся у Ханса, против скромного и классического для аутиста любопытства к деталям и особенностям работы? Ни выражением лица, ни иным невербальным жестом Этель не показал своего одобрения или неодобрения краткого курса техники безопасности и выживания в постапокалиптическом мире; он отозвался исключительно коротким кивком, дав понять таким образом, что услышал — излишний жест, на взгляд доктора Рея, но он опасался, как бы вновь Хансу не пришла в воспалённый мозг прекрасная мысль пойти одному, накричать и ненароком умереть, потерпев эпичное фиаско ввиду острой временной недееспособности.
Этель придирчиво рассмотрел машину, которая ему никогда не нравилась. Высокоподвижное многоцелевое колёсное транспортное средство, он отлично помнил это название, пускай не увлекался военной техникой и прочими радостями милитаризма; он выглядел как жёсткий каркас, на которого натянули упрямое тело победоносного навозного жука и который затем пустили в массовое производство. Практичность вызывала эфемерное одобрение, но неудобство в комфортной эксплуатации сводило на нет всю только-только зарождавшуюся симпатию. Сидеть прямо было слишком тяжело, а сидеть не прямо — тем более; он повозился, прежде чем нашёл сравнительно удобное положение, в котором представлялось возможным не страдать от боли во всех конечностях сразу и одновременно с тем обеспечить себе доступ к рулю.
На самом деле, права у Этеля имелись в наличии — просто остались где-то… он даже не мог предположить, где они оказались, и не мог вспомнить, где оставил их в последний раз — не исключено, что их отобрали при задержании и убрали куда-то, куда убирают все личные вещи заключённых, и точно так же не исключено, что завалялись где-то у Ханса дома; если бы он использовал их для идентификации личности, то, конечно, смог бы без запинки ответить, а так — всегда предпочитал им паспорт гражданина США и специальную личную карточку, которую, правда, давно отобрали. Зачем ему права? Хороший вопрос. От природного любопытства и желания покопаться в авто, как будто это могло помочь понять, в чём же сакральное удовольствие от вождения кроется.
Так и не понял, но навыки остались. Крайне примитивные, но зато всё по намертво вбитым в мозг инструкциям и без изысков. Этель завёл хамви и снял с ручного тормоза, вдруг вспомнив, что, во-первых, наверняка все сроки замены водительского удостоверения истекли, а во-вторых… А не нужны ли для вождения военной техники некие специальные корочки? Специальные курсы? Он постучал пальцами по рулю, прежде чем выжать педаль сцепления и выставить ожидаемую скорость на коробке передач — первую; и легко нажал на газ, отпуская сцепления и вынуждая машину заурчать и тронуться с места в спокойном и неторопливом темпе.
В конце концов, кто отменил правила дорожного движения?
7:21
Полностью сосредоточившись на вождении и не видя вокруг себя ничего, кроме дороги, Этель не сразу среагировал на слова Ханса; и, что закономерно, он даже не понял, что это была такая специфическая колкость. Прямо-таки образец искусства юмора! Который доктор Рей воспринял, как и полагается, со всей ответственностью и серьёзностью.
— Скорее всего, все сроки по правам уже прошли, — неловко признался он, показав во взгляде зачаток стыда от осознания собственного нарушения. — Я понимаю, что никто официально правила дорожного движения не отменял, но я, как твой лечащий врач за неимением более квалифицированного кадра, не считаю, что тебя возможно сейчас допустить к вождению, — закончил он с умным и даже немного виноватым видом.
А вокруг царила необычайная тишина, нарушаемая лишь шуршанием шип по асфальту. Раньше это место кипело и бурлило десятками тысяч жизней, несмотря на то, что район, на взгляд бывших жильцов, считался ещё сравнительно спокойным; для любого человека эта апокалиптическая, тревожная тишина могла показаться угнетающей, но только не для Этеля, которому теперь не мешали сторонние звуки. Ни лая собак, ни звонков велосипедов, ни других водителей, ни играющих детей, ни неизменной ругани соседей, ни шума шланговой воды — ничего. Рея это самым извращённым образом успокаивало, пускай он не вполне мог отделаться от образов мучительных смертей: за практически месяц пребывания в тюрьме после начала зомби-апокалипсиса он успел насмотреться на всякое. Зомби не кричали…
Он моргнул, отгоняя наваждение, и вновь сосредотачиваясь на дороге, однако на вторую скорость, ещё допустимую по правилам, переключился.
— Так пустынно, — констатировал очевидное Этель, на всякий случай решив заполнить аудиосферу собственным голосом. Краем глаза он уловил мёртвое тело, оксюморически подававшее признаки жизни; оно неторопливо ползло, лишённое ног, и Этель, опять-таки на всякий случай, переключился уже на третью скорость. — Ну, если не считать… отдельных особей.
Зомби и правда в этой части было подозрительно мало, но при въезде в городскую черту он морально готовился к худшему.

+1

10

Хансен моргнул и нахмурился даже больше прежнего, хотя по сути ничего нового и не произошло. Этель всегда воспринимал все его слова всерьез, но вот именно сейчас с языка рвалось желание сострить ещё что-нибудь, но на этот раз более обидное и менее тонкое, чтобы даже доктор Рей со своим полным отсутствием понимания сарказма, уверовал в это невероятное изобретение филологии и наконец научился отделять серьезные слова от вполне заметных намеков...
Никто правила не отменял! Да они сами отменились, как только люди в панике кинулись от некогда себе подобных, жадно рвущих с костей живых плоть. О, Магнус прекрасно помнил, как люди в истерике, не замечая ни знаков, ни разметок, ни других людей, неслись куда глаза глядят, словно бы, если уехать куда-то дальше, то можно спастись от безумного ада, творящегося вокруг. Хансен всё это отлично помнил, да и сам не был лучше, ибо тогда гнал угнанный им военный хамви в сторону Канзаса, впервые за свою жизнь молясь и уповая на чудо, в которое ни один нормальный человек бы не поверил. Кстати, а спешил он в Канзас по всё той же невероятно кучерявой причине, которая теперь восседала в соседнем кресла так, словно бы его посадили на бочку с порохом и попросили подержать факел.
Магнус было открыл рот, чтобы высказать всё, что он думает об Этеле, о всей этой ситуации, о своей болезни, о грёбанном апокалипсисе, а ебучих зомби, о колотящей его лихорадке, о неудобном кресле, о черепашьей скорости и ещё много чего нецензурного, однако тут же выдохнул, давая Этелю закончить. Хансен даже передумал произносить свою гневную тираду, ибо, как бы не хотелось это признавать, но доктор Рей был прав — сейчас пустить его за руль было бы равносильно просто выйти и лечь на асфальт рядом с ползущим куда-то безногим зомби, предлагая себя на ужин. Как раз тем, что пытался добраться по всей видимости до
Магнус прислонился лбом к прохладному (или ему так казалось?) стеклу и попытался сморгнуть резь в глазах, не сразу ответив на слова своего любовника, которые были брошены в пустоту скорее для заполнения паузы, нежели для продолжения и поддержания конструктивного диалога. Это было весьма необычно для Этеля — заполнять звуком голоса неловкие паузы. Что это? Неужто социализация? Да нет, показалось.
— Пустынно в городе было, когда ты сдавал на права... Только это могло помочь тебе не попасть за решетку на 18 лет ранее. А здесь прибрано. Или по твоему я что вообще делаю на вылазках? — нахмурился мужчина, — Выезжай на мост. И прямо.
Хансен замолчал, уставившись на воду, искрящуюся в лучах солнца. Слишком ярко. Весь мир вокруг сделался слишком ярким и красочным, и в него захотелось вдруг добавить побольше серых тонов. К сожалению, нельзя было просто взять ведро с краской и закрасить блики воды, солнце и яркую зелень. Поэтому Хансену оставалось только прикрыть глаза и "скрашивать" эту вселенную своим мерзким настроением. Ну или плюнуть в её сторону. Жаль во рту пересохло.
Очнулся он только на какой-то из кочек, недовольно выругавшись и пытаясь осознать, сколько проспал.
— Пятый проулок... Этель! - хрипло попытался предупредить мужчина — Этель! Пятый! Пятый переулок! Поворачивай уже. Да... Там ещё мост и на Колли-авеню.
Недовольный тем, как Этель управляется с военной машиной, Хансен взялся рукой за руль и направил машину так, как его самого это устраивало.
— И постарайся не съехать в воду... И быстрее, иначе мы так до утра следующего не управимся!
Вместо пятнадцати минут, с горем пополам они добрались до медицинской лаборатории "Доминион" за пол часа. И не во всех задержках в пути виноват был Этель. В большинстве случаев Магнус сам забывал путь или подвисал, путая право и лево, а после злился, словно бы водитель был виноват в его рассеянности и склерозе. Хотя, впрочем, Хансен злился больше на самого себя, чем на доктора Рея, а так же на отсутствие лекарств, могущих уменьшить его головную боль и тошноту. Поэтому, первое, что он сделал, когда автомобиль был, рывками, но всё же припаркован к входу — это вывалился из салона, вновь изучая под ногами землю и плитку перед двухэтажным зданием с панорамными окнами второго этажа, искренне надеясь, что завтрак, всё же, останется в желудке. Что же это, зря он так старательно готовил с утра тосты с зеленью.
— Ладно. Это лучше, чем я ожидал, — как-то совсем не аккуратно и не приятно похвалил мужчина Этеля, немного придя в себя и выпрямившись, поправляя бронежилет и кобуру, вглядываясь в грязное стекло второго этажа. На нём играли солнечные лучи, не давая разглядеть хоть какую-то активность внутри здания, и Хансен болезненно щурился от слепящего света, доставая пистолет и снимая его с предохранителя. — Посиди...
Мужчина аккуратно приблизился к входной двери, осмотрев осыпавшееся стекло и рваные края оставшейся рамы. Внутри было куда темнее, и Хансену пришлось достать фонарик и в первую очередь прошарить лучом по холлу лаборатории. Ничего. Только грязный пол, пыльная стойка администрации, опрокинутый кофейный аппарат и сдохший фикус в углу. Магнус прошел внутрь, стараясь меньше хрустеть по рассыпанному крошкой стеклу у входа и поочерёдно открыл каждую дверь первого этажа. Комната ожидания, несколько кабинетов, подсобное помещение, захламленное инструментами и вёдрами, туалет. Из туалета доносилось невнятные звуки и скрежет, так что Магнус задержался у неё на некоторое время, прислушиваясь, прежде чем распахнуть дверь и выстрелить в лоб уже давно сидящему здесь охраннику. Прислушавшись к зданию и убедившись, что на грохот выстрела не последовало никаких посторонних шарканий и шагов, Хансен вернулся к входному проему.
— Идём. Не могу найти лабораторию. Первый этаж чистый. В плане "отдельных особей".

+1

11

Пока Хансен мысленно рассуждал о средствах выразительности и прочих замечательных, как некоторые пределы, лингвистических штуках, а вслух выражал свои сомнения в качестве вождения своего спутника, Этель был обыкновенно невозмутим. Юмор и сарказм по-прежнему до него не доходили, заставляя только беспокойно хмуриться и пытаясь уловить хоть какой-то смысл в приводимых высказываниях; Этель правда не понимал, с чего Хансен сделал вывод, что, во-первых, получил Этель права в восемнадцать, когда в восемнадцать он был занят подготовкой к университету — то была последняя надежда на нормальную (в представлении Рея, конечно, да и он отлично осознавал, что если бы провалился на экзаменах, то никогда не смог бы вырваться из всего того, что его затягивало) жизнь; а во-вторых, с чего он взял, что в городе никого не было? Если бы там не было именно никого, то не было бы, опять-таки, во-первых, самого Этеля, сдающего экзамен, а во-вторых, инструктора. То был минимальный необходимый набор людей, и говорить «никого» — в высшей степени некорректно по отношению к формальной логике.
На всякий случай доктор Рей сделал скидку на скверное состояние пациента и не стал давать волю центру Брока, а также нижележащим отделам, напрямую связанных с воспроизведением речи. Более того, имелись две гораздо более насущные проблемы, перетягивавшие подобно доминанте всё внимание на себя: вождение и лекарства. Если с первым он справлялся не виртуозно и не изящно, без всякого мнимого «личного стиля вождения», а исключительно по правилам, как будто перед глазами у него висела та самая инструкция, где пошагово расписываются малейшие движения водителя и не допускается никакой самобытности, то со вторым… Второе требовало внимания. Доктор Рей ненавидел влезать в чужие специализации, а в данном случае от него требовались навыки врача-диагноста, бактериолога и, скорее всего, провизора, однако, к сожалению, цивилизация почему-то не торопилась повсеместно восстанавливаться и, что логично, нормальных специалистов в ближайшей округе не наблюдалось. Ни адекватно работающих больниц, ни аптек или аптечных киосков в больших супермаркетах, где всё равно на едва ли не каждый препарат запросят рецепт… В общем и в целом, удовольствия от зомби-апокалипсиса Этель не испытывал никакого, даже несмотря на то, что, казалось бы, напрямую от вредоносного действия такого не страдал.
Более того, прямо сейчас, выйдя в кои-то веке на улицу и покинув безопасный дом, Этель не столкнулся моментально с немилосердной реальностью: Норфолк производил впечатление вымершего города. Пускай мост через реку Лафайетт и был завален автомобилями панически убегавших людей, ощущение пустынности вряд ли могло просто так испариться — нормальной была бы раздражающе гудящая пробка. Не потому, что гудеть — это нормальное и всецело одобряемое Этелем действие, а потому, что пробки — это обыденное явление.
Но, пожалуй, стоит уточнить, который именно мостов. Насколько помнил Этель, через Лафайетт некоторые личности построили всего пять мостов: триста тридцать седьмой, рядом с которым располагался яхт-клуб и нормального названия которого Этель был не в силах запомнить; маленький, по названию Колли-авеню; четыреста шестидесятый, который начинался небольшим парком и от которого практически перпендикулярно отходил очередной мелкий мост; двести сорок седьмой; короткий и широкий Тайдуотер-драйв; дальше ничего интересного он не помнил, да и река становилась унылой и неинтересной. Из них был выбран первый, не самый тоскливый и не самый заболоченный брошенными машинами по неким таинственным причинам — Этель не вникал в данную причинно-следственную связь и просто принял это как данность. Должно быть, постарался Хансен, который как раз спросил, что он делает на вылазках.
На сей раз Этель невозмутимо ответил:
— Я не знаю, что ты делаешь на вылазках. Ты же ходишь один и особенно мне не рассказываешь, как прошёл день, во всех подробностях, — кое-что оставалось неизменным, даже несмотря на зомби-апокалипсис. Например, Этель неизменно продолжал спрашивать у Ханса, как прошёл его день, порой в самые неожиданные моменты; и раньше Хансен не отличался особой разговорчивостью, а сейчас уж тем более ограничивался тем, что обычные люди, улавливающие чужие настроения, назовут дежурными фразами; в понимании Этеля они были недостаточно информативными предложениями.
Неизменным оставалось и фоновое ворчание Ханса; он то и дело засыпал, просыпался, говорил какую-то несуразицу, а Этель, полагая его всё же более информированным человеком, всецело подчинялся каждому его указанию. В конце концов, он наверняка знает, как проехать лучше, в то время как Этель ни разу не доезжал от их дома до Доминиона, единолично руководя поездкой.
И хотя фактические ошибки исходили от Ханса, по итогам сравнительно мирной поездки оказалось, что виноват всё равно Этель. Он даже не успел удивиться, а Хансен уже вошёл в здание; однако он сказал подождать, так что Этель, не забыв взять пистолет, терпеливо ожидал, когда мужчина соизволит вернуться. Существовала вероятность того, что он упадёт в обморок, так что Этель переместился поближе к стеклянным дверям и всмотрелся внутрь здания. Когда-то он здесь бывал. Dominion Pathology Lab представляла собой двухэтажное здание; первый этаж был выкрашен в кирпично-красный или около того цвет, а второй — во что-то наподобие бежевого, только со временем посеревшего и теперь не производившего прежнего впечатления. Этель посмотрел в глаз давно не работающей белой камеры и невольно поёжился.
Когда-то здесь проводились различные исследования биоптата, полученного в результате биопсии, и оборудованием они располагали высококлассным: не просто так именно сюда доставлялись кусочки живого со всей Вирджинии. И реагенты здесь наверняка можно отыскать соответствующие: специфические и крайне дорогие — собственно, именно за ними они и пришли. Этель всё же решился на аминогликозиды; найти бы сейчас хорошую культуру Streptomyces kanamyceticus, и можно ни о чём не думать.
Наконец, Хансен вернулся, и Этель осознал, что, будь здесь зомби побольше, его бы просто-напросто сожрали. От этой мысли стало как-то неуютно, и доктор Рей невольно встал поближе к Хансу, совсем по-детски втянув голову в плечи. Теперь его не покидала настойчивая идея, вызванная страхом перед смертью с мёртвыми глазами и окровавленными зубами, о том, что кто-то смотрит в спину; он даже обернулся, но никого не увидел.
— Давай доедем потом до университета всё-таки. Даже если я найду здесь реактивы, а я их найду с вероятностью в девяносто девять процентов, то… мне всё равно нужна культура. Я знаю, где искать. И что, — это «что» прозвучало так, как будто гораздо важнее знать, что конкретно ты ищешь, даже если не знаешь точных координат пресловутой иголки в стоге сена.
В том, что реактивы будут, или что их можно получить путём длительного синтеза, Этель практически не сомневался. Он отлично представлял, что заказывают в таких лабораториях.
— Лаборатория на втором этаже.
Этель постарался идти потише и смотреть по сторонам внимательнее; поскользнуться или иным способом привлечь внимание шумом ему категорически не прельщало, поскольку создавать Хансену дополнительные проблемы — это не очень хорошо. Иногда у него получалось передвигаться до удивительного бесшумно; иногда — совсем нет. Сегодня — это день, когда доктор Рей занял промежуточное положение между двумя типичными крайностями: он шёл почти как обычный человек, но издавал не топот, как слон в посудной лавке, а вполне естественные звуки, не чрезмерно громкие и не катастрофически слышимые.
Подняться стоило, конечно, по лестнице. Этель уверенно повернул направо по коридору и на миг замер перед дверью, за которой таилась лестница; он прислушался и не услышал ровным счётом ничего, кроме своего дыхания.
Лишь после небольшого аудиального сканирования он приоткрыл тёмную дверь: естественное освещение добиралось досюда неохотно, поскольку на первом этаже, в отличие от второго, окон было меньше, и располагались они не на всех стенах. Показались очертания лестницы, слегка освещённой неровным солнечным светом. На ней никого не обнаружилось; никто не спускался, никто не падал, никто не выл; наверху, насколько Этель, двинувшийся первым, слышал, скорее всего, никого нет.
Либо нет никого активно двигающегося.

+1

12

Магнус шел впереди, слабо разбирая путь. По всей видимости с яркого солнца вновь попасть в темное помещение, едва освещенное парой окон, да солнечными лучами, падающими на пол у выбитой двери, и сохранить при этом четкое зрение, было затруднительно. Однако обыкновенно в таких случаях глаза быстро привыкали к смене яркости окружающей обстановки, и разглядывать предметы было возможно даже в мало освещенной местности. Глаза же Хансена наоборот, словно опутывались какой-то странной невесомой паутиной, закрывая даже тот скудный свет, что проникал сюда, на первый этаж лаборатории. Он даже почти видел эту паутину, неприятно размазанную, словно смотришь на неё через стакан с мутной водою. Мужчина поднял ладонь, чтобы снять это что-то со своего лица и сделал вполне однозначное движение. И на руке и вправду оказалось что-то липкое, влажное и холодное. И не смотря на разыгравшуюся в его сознании фантазию, Хансен всё же идентифицировал данную жидкость как пот.
Его начинало лихорадить. Он чувствовал это всей кожей, по которой в один момент прошла волна холода и, как только морозная лавина сошла прочь, все его тело, словно сухая ветвь, брошенная в костер, загорелось. Так горели тела, иссушенные под тонким панцирем известки, что ежедневно сжигал Магнус, стараясь очистить город от гнили.
Он знал, что пламя, охватившее его, вовсе не пламя, а всего-то подтверждение того, что организм его отчаянно борется внутри с тяжёлой, незнакомой ему болезнью. Что не могло не радовать... Однако по ощущениям, организм проигрывал в неравном сражении.
Он слушал Этеля лишь краем своего пылающего сознания, пытаясь справится с головокружением и болью. И, пока доктор Рей говорил, справится с этим было невозможно. Голос мужчины звенел в черепной коробке, словно назойливая муха, влетевшая туда не иначе как через ухо и теперь бьющаяся о стенки черепа изнутри в истерике, стараясь найти выход. Мангнус почти ничего не разбирал в этом знакомом, но кажущемся сейчас невероятно резким голосе, однако желание заткнуть дарованию "микробиологических наук" рот возрастало с геометрической прогрессией. Хотя говорил он не много. Но зато хрустел стеклом под своими ботинками столь искусно, что захотелось оторвать ему ноги к чертовой матери.
Однако Этель не замечал раздражения Хансена, казалось бы, должное уже пульсировать кровавыми волнами вокруг своего источника: Рей бодро осматривался и сразу же нашел дверь. Нужно отдать ему должное - он не сразу дернул за ручку, чтобы столкнуться с неизведанным лоб в лоб: Этель прислушался и лишь после, каким-то неведомым слуховым анализом определил, что данный путь безопасен. В любом случае, у Хансена сейчас не получилось бы даже так - в голове его стоял туман и вена билась с такой силой, что, казалось, по ней полз червь.
Магнус включил бегло фонарик, осветив аккуратно начало лестницы, чтобы убедиться, что из темноты на них никто не бросится. Здесь не оказалось ни пятен крови, ни мусора - лишь пустые голые ступени из светлой плитки, покрытой пылью, уходящие наверх до первой лестничной клетки, уже освещенной мягким солнечным светом.
Магнус выключил фонарик, однако оружие не спрятал, отпихнув Этеля в сторону с прохода.
- Идешь за мною, а не вперед! - пробасил недовольно мужчина, и ему самому не понравился ни свой глухой голос, ни свой грубый тон. Но исправлять его ради одной фразы было бы непростительной растратой сил. И данная мысль ему тоже не слишком-то нравилась.
Он старался идти бесшумно, переступая со ступеньки на ступеньку и держа оружие обеими руками, словно боясь, что то может внезапно выпасть из его ослабевших рук. Такого уж с ним не случалось раньше... Боль в запястьях вернулась, став ноющей и "тесной", однако легкие разминки, казалось, уже не помогут, а только сделают хуже.
Тишина давила, а утреннее солнце, чьи лучи поймало лицо Магнуса, принесли неприятные ощущения, заставляя екоторое время идти Хансена в слепую. Он смог отморгать выступившие слезы всего через мгновение, чтобы рассмотреть помещение второго этажа, богатого на освещение панорамныи окнами.
Рассматривать всё, впрочем, было некогда - в его сторону на расстояние всего лишь вытянутой руки, смотрели белые, давным-давно потерявшие всякие краски, глаза, теперь похожие на шарики от пин-понга. Магнус вскинул пистолет и, не задумываясь, выстрелил существу прямо в голову. Второй выстрел, метившийся в голову другого ходячего, он отправил уже не настолько точно, отходя на шаг назад, теряя равновесие и твердые плиты под ногами, сваливаясь назад на лестничную площадку.
Хансен скатился вниз до лестничного пролета, ударившись спиной о пол и выронив свое оружие. На какое-то время он забыл, как правильно вдохнуть, силясь заставить пришибленные легкие развернуться и впустить в организм живительный кислород. Но самым ужасающим стала тьма, окутавшая всё вокруг и сожравшая солнечный свет...
А наверху уже раздался противное и до ужаса, схватившего трахею и сердце ледяной хваткой, знакомое мычание. Оно было похоже на стон и плачь одновременно. Шаркающий звук, и кто-то двинулся в сторону лестницы к тому месту, где свалился бывший работник лаборатории.
- Этель... Беги..

+1

13

Опыт показывал, что слушать Хансена — это благоразумная манера поведения. Как правило, он не ошибался в выводах касательно поступков и их прямо-таки кармических последствий; от него вечно исходила странная уверенность в собственных словах и действиях, некоторым загадочным психосоциальным путём передававшаяся и Этелю, проявлявшему порою чудеса автоматического конформизма, особенно когда речь шла о давно сформированной группе из них двоих. Может, просто отсидка в тюрьме по упрямой глупости его чему-то научила — как минимум, он стал чуточку более осмотрительным, если, разумеется, исключить погрешность, вносимую апокалипсисом на практическую возможность нарушать пару десятков статей; а может, хватало того, что Ханс скорее вёл себя рационально и правильно с точки зрения Этеля, из-за чего спорить с ним и гнуть личную линию не всегда казалось разумным.
К сожалению или счастью, вечно соглашаться невозможно; когда-нибудь мнения не совпадут. К сожалению или счастью, и Ханс имеет право на странное и нелогичное поведение, ничем не могущее быть обоснованным.
Этель не полностью успел осознать последовательность произошедших событий: сначала его оглушил выстрел, внезапный и поднявший уровень тревожности до предельно допустимого максимума, а после — подозрительно глухой звук, определившийся сознанием как «падение человека с лестницы»; Этель-то знал, как это происходит и чем сопровождается: врождённая неловкость подарила ему богатейший опыт, зачастую неприятный, но сориентировавший его в полумраке, разрываемом резким всполохом фонарика, болезненно ярким потоком фотонов внёсшим скорее сумятицу, нежели нечто сенсорное воспринимаемое в общую суматоху. Должно быть, жизнью Ханс обязан примитивному механизму, отточенному годами страдания и унижения Этелем до безукоризненного предела — ему спасла жизнь моментальная реакция «бей или беги» с абсолютным преобладанием первого пункта.
Попросив Этеля бежать и всячески уподобляясь смертельно раненому человеку, возлежащему на окровавленном ложе в ожидании скорой мучительной гибели в лапах алкающих свежей плоти врагов, Ханс не учитывал, разумеется, что порою подсознательные механизмы работают не совсем так, как ты мог бы от них потребовать в здравом и спокойном состоянии. Адреналин хлынул в кровь, вынуждая скрытые резервы высвобождаться и спасать не совсем катастрофичное, но скверное и плачевное положение; Этель не задумывался о том, как именно попал подряд в две головы, нарушив замкнутость черепной коробки и положил конец жертвам аномальной нейронной активности. Они рухнули; странное эхо, раздавшееся не то в голове, не то вокруг, вскоре стихло, и доктор Рей осмотрел, щурясь, местность. Несколько кадавров не подавали никаких признаков моторной активности — признак определённо расценивался его мозгом как исключительно положительный, но более внимательным осмотром Этель не побрезговал, чтобы убедиться, что на данный момент живым людям ничего не угрожает; прислушавшись к миру вокруг вновь, он не уловил подозрительных шумов. Что же, вполне ожидаемо: лаборатория, в которую они забрели, никогда не была особо крупной.
Потом уже, когда базовый инстинкт каждого живого существа — самосохранение — перестал поднимать фоновый уровень тревожности, Этель торопливо спустился вниз по лестнице, присев на колени рядом с Хансом и беспокойно всмотрелся в его лицо; ему потребовалось волевое усилие, чтобы собраться силами и сменить маску близкого на профессиональную.
— Как ты себя чувствуешь? — он аккуратно повернул голову Ханса, чтобы осмотреть затылок, но признаков серьёзных ранений не обнаружил. Не исключалось сотрясение мозга. — Глупо спрашивать, тошнит ли тебя и кружится ли голова… — вспоминая о паршивости общего состояния Ханса в связи с болезнью, Этель готов был себя отругать за глупые вопросы. Он не стал повышать голос и говорил достаточно тихо, медленно и внятно, как будто вёл беседу с серьёзно контуженным солдатом, которого ещё предстояло деликатно вовлечь в происходящее; лицо его тоже вскоре стало безучастным, даже если на краткое мгновение промелькнул настоящий, неподдельный ужас тенью в его глазах. Этель и правда боялся — он точно мог классифицировать это странное мышечное напряжение, этот полупаралич, пустоту в голове и возрастающую в геометрической прогрессии тревогу именно таким образом; впрочем, не время загружать Ханса откровениями и переживаниями: его лучше не нервировать дополнительно.
Выдохнув, Этель успокоил себя на какое-то время.
— Тебе стоит сейчас подождать меня здесь. Договорились? Я сейчас вернусь, и мы поедем обратно.

Итак, диметилсульфоксида обнаружилась полупустая ёмкость: на глаз он мог оценить её объёмно на пятьдесят миллилитров максимум, а по методике требовалось двадцать пять. Хватало прямо-таки впритык, так что придётся действовать максимально аккуратно и позволить себе никак не больше двух шансов, могущих всегда сократиться до одного и даже до нуля — в зависимости от того, сколько прочих реагентов, не наличествующих в его личной лаборатории, отыщется. Может, и вовсе не заваляется нигде и грамма пыли 4-бензилоксикарбониламино-2-гидрокси-масляной кислоты и N-гидрокси-сукцинимида? Их не так много и нужно, чтобы святое провидение не соизволило порадовать, открыв потаённые закорма и выбросив из сингулярности немного жизненно необходимых реагентов.
Он шарил по лаборатории, без всякого стеснения набивая рюкзак не только тем, за чем непосредственно явился, но и всем, что под руку подворачивалось: всегда пригодится, никогда не лишне разграбить, как бы дико ни звучало. Доктор Рей, привыкший заказывать вещества у производителя в пару кликов или же грамотно синтезировать по методикам, разработанным задолго до него, чувствовал себя не кем иным, как дикарём-собирателем, срывавшим всякий примечательный плод, потенциально могущий пригодиться в пищу; он лишь механически проверял, хорошо ил закупорены тары, прежде чем сгребать их вместе с лабораторным оборудованием. Скальпели, предметные стёкла, покровные стёкла, чашки Петри — абсолютно всё стоило запасти и отложить на тот день, когда личные закорма придут к концу. Он бы и микротом утащил, но понял, что не унесёт, когда набил холщовую сумку, использовавшейся некогда для мирных походов за продуктами в супермаркет, всем примечательным. Свой микротом у него имелся; он его сам собрал и гордился им страшно, а вот специальные фильтры с использованием синтетических смол и полимерных материалов набрал щедро, не стесняясь ничуть мёртвых товарищей. Они изволили не шевелиться и впериться мёртвыми взглядами в пустоту; Этель не дрогнул, но веки им закрыл — из чувства благодарности.
— Спасибо, — негромко произнёс он, замерев на миг.
И отвернулся, не желая смотреть и видеть.
…а ведь завалялись искомые вещества в поистине микроскопических размеров штанглассах, как ни странно. Граммов пять, никак не больше; он протёр электронные весы и аккуратно взвесил вещества. Что же, первого оказалось в его руках три грамма и сорок шесть миллиграммов, а второго — четыре и шестьдесят семь. И правда, хватало совсем уж впритык.

Своё обещание быстро вернуться Этель сдержал и обнаружил ожидаемо Ханса на прежнем месте — живого, не покусанного, не разорванного жадными мёртвыми руками на части. Горло сжало спазмом, как будто он захотел вдруг плакать; в последний раз осознание того, что цивилизация умерла, захватывало его с головой неприлично давно, и сейчас доктору Рею потребовалось очередное серьёзное усилие над собой, чтобы не разреветься так глупо, когда от него требуется исполнение совершенно иных функций и обязательств. «Они все мертвы, Ханс», непременно сказал бы он, если бы только мог себе позволить перейти на исключительно личные переживания.
Но он не мог.
Левая рука по-прежнему оставалась свободной; рюкзак оттягивал плечи, а не влезшее в него оборудование Этель погрузил в сумку, занявшую правую руку.
— Обопрись об меня, — Этель с трудом сумел поднять Ханса на ноги и вынудить его о себя опереться. Фактически, они оставались беззащитны, но расстояние от машины до выхода крайне мало — ничего не должно случиться, пусть хоть раз в жизни всё пойдёт по плану, без неприятных эксцессов. Ну пожалуйста. Очень нужно немного спокойствия. — Ханс… Я хочу, чтобы ты посидел в машине, пока я… буду искать.
После мрака лаборатории солнце больно кольнуло глаза, ослепив на короткий миг. Пустынная улица, в конце которой появилась пара ленивых кадавров; Этель краем глаза следил за ними, точно взявшими курс на двух выживших, пока вёл Ханса к их машине, благоразумно припаркованной как можно ближе.
Сумка и рюкзак легли на задние сидения; Ханса Этель посадил рядом с собой. За это время кадавры прошли три дома, оказавшись на расстоянии трёх метров, но Этель решил не тратить ни патроны, ни силы на то, чтобы с ними разобраться. Пусть ходят себе ленно и криво-косо.
— Я надеюсь, ты меня понимаешь?
Мотор заурчал, и автомобиль двинулся с места. Сейчас доедут до университета, Этель быстро со всем разберётся, а потом домой, где он синтезирует амицикацин, который даст Хансу, чтобы он вылечится, и он обязательно вылечится. У него нет выбора. Он просто не посмеет поступить иначе, ведь правда?..

+2

14

Он очень хотел ругаться, видя как Этель поднимается чуть вверх и, по всей видимости, никуда убегать не собирается. Он очень хотел закричать самыми неприличными словами из своего лексикона, которые всё же имелись, на это неразумнейшее создание, идущее вверх по лестнице,  на встречу двум ходячим, пока... Пока не услышал два выстрела и не увидел падающих из зоны его обозрения тела с таким коротким глухим стуком, что Магнус ещё долго время удивленно смотрел на лестницу не до конца осознавая, что всё уже позади. Всё? Так просто? Просто два выстрела и всё? Он и забыл совсем, что ещё пару дней назад расправился бы так же легко, не впадая в бессмысленную панику и самопожертвование... Он забыл это так же, как и то, что Этель Рей, будучи лейтенантом, всё же был обязан проходить хоть мало-мальскую подготовку и даже получал проходной балл на ношение оружия.
Хансен прерывисто втянул воздух, наконец сумев вдохнуть, ибо грудь его сковала не только невыносимая боль, но и холодный, липкий страх вперемешку с вязкой лихорадкой, запах которой он уже чувствовал на себе, словно был покрыт её. Почему-то она представлялась ему именно как жидкость, как слизь, что невозможно счистить со своего тела.
Как же глупо он сейчас выглядел... Как же глупо он поступил! Как же близко могла быть его смерть. Этель спустился к нему, наклонившись и осмотрев. Он шевелил губами, явно что-то произнося, однако Хансен никак не мог разобрать что конкретно. Нет, вряд ли он повредил себе центр Вернике, чтобы перестать воспринимать то, что ему говорят... Однако слышал он из-за гула в ушах и вправду не столь хорошо. Однако на всякий случай кивнул. Этель выглядел очень серьезно и спокойно, что немного охладило Магнуса. Может он расстроен? Он зол? Он раздражен? Не удивительно. Хансен только что чуть не погиб по собственной же глупости, да ещё и сказав по всей видимости глупость - из добрых побуждений конечно, не подумав ни на секунду, что данную ситуацию можно решить как-то иначе.
Наверное всё же Этель прав... Магнусу стоит присушаться к нему и прекратить спорить, смириться с тем, что теперь за их жизни и безопасность временно отвечает доктор Рей, и во всём беспрекословно подчиняться ему, точно так же, как это делал всегда сам Этель.
- ...Договорились? - наконец вычленил он. Его любовник говорил так, словно слышал все его мысли, каждое решение, которое только что для себя принял Хансен.
- Да.
Голос его звучал хрипло, словно бы он только что встал с кровати и вскоре готов был снова в неё вернуться. Постели здесь, конечно, не было. Магнус глубоко вздохнул, проводив взглядом Этеля обратно наверх. Потянулись долгие, невыносимо растянутые, словно жвачка, прилипшая к ботинку, минуты ожидания. Он лишь иногда видел проходящего мимо Этеля, снующего туда-сюда и старавшегося бегло собрать всё, что требуется. Он смотрел и чувствовал себя премерзко, не имя возможности как-то помочь. Он же пообещал сидеть смирно. А потом они поедут домой. А вдруг кто-то из ходячих зайдет сейчас в здание?
Хансен опустил глаза, закусив губу и потянулся за пистолетом. Голова его закружилась так, словно он только что преодолел очередной поворот карусели - казалось сам мозг ухнул в черепной коробке куда-то вниз. Его затошнило сильнее прежнего, и мужчина задержал дыхание, прислонившись головою к грязной стене. А уже через пару минут совершил вторую попытку, наконец дотянувшись до пистолета, который выронил, пока падал с лестницы. Руки поднимались - стрелять может, а значит не так уж и бесполезен.
Он не мог посчитать за какое время Этель управился. Кажется боль немного отступила, правда выражение лица доктора Рея так и осталось до пугающего спокойным и невозмутимым. Хансен попытался возразить, когда Этель помог ему подняться и практически водрузил на свои плечи, однако новый всплеск головокружения вполне доходчиво ему объяснил, кто может держаться на своих двух конечностях, а кому стоит помолчать.
Уже на свежем воздухе Магнус понемногу приходил в себя, ковыляя до машины. Двух ходячих он заметил лишь когда его тело усадили на пассажирское кресло, а сам Рей опустился рядом, захлопнув дверь и заведя мотор. Ну что ж. Логичнее сейчас не шуметь выстрелами, не привлекая внимание других мертвецов. Хотя, пожалуй, Хансен бы всё же потратил две пули, ибо считал, что чем меньше зомби... тем меньше зомби! Но он-то и стреляет лучше, чем Этель.
- Известкой не присыпали. - прохрипел он, моргнув тяжело и переведя взгляд на мужчину за рулем - Куда мы едем? Ты ведь не оставишь меня в...
Он нахмурился, обрывая сам себя. Конечно же оставит! Что за глупые вопросы? В машине безопаснее, чем следить за больным и мало дееспособным, да ещё настолько заметным мужиком.
- ...будь осторожен, пожалуйста.

+1


Вы здесь » the Walking Dead: turn the same road » Зайдя слишком далеко » "Безнадежные болезни требуют безнадежных лекарств"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC