25.03.18 Мрачные образы возникают перед выжившими, меняясь калейдоскопом и складываясь в непредсказуемые Знаки Бафомета. От судьбы не уйти, но в руках каждого - возможность ее поменять или же покориться ей. Вам предстоит выбрать свой путь.
Администрация

Активные игроки

знак Бафомета
The Moon

the Walking Dead: turn the same road

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



"Incertae sedis"

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://d.radikal.ru/d15/1803/1d/452096f56590.jpg
Весь пост-апокалипсис.
Таксон может рассматриваться как группа неясного систематического положения по нескольким причинам.
Во-первых, из-за недостаточности информации о его представителях или из-за трудностей с её интерпретацией. Это нередко случается с таксонами, описанными по ископаемым остаткам. Их систематическое положение удаётся установить лишь приблизительно.
Во-вторых, из-за отсутствия консенсуса между специалистами.
В-третьих, в последнее время среди филогенетиков наблюдается тенденция относить так называемую стволовую группу, к которой относится гипотетический общий предок некоего таксона, к этому таксону как подгруппу incertae sedis.
Этель Рей

p.s. Долгий соло-эпизод с отыгрышем исследований зомби-вируса, начиная от попыток классифицировать его в соответствии со всеми правилами и заканчивая изучением входящих в его состав белков и работы отдельных генов, а также, как следствие, поиском способов его убить и любых имеющихся у него уязвимостей, местами просто будни единственного работника в лаборатории и его подопытных мышей

Отредактировано Ethel Rey (2018-03-25 19:40:57)

+5

2

Современная наука глубоко коллективна — времена индивидуальностей вроде Леонардо да Винчи, человека-энциклопедии, Грегори Менделя, неторопливо и скрупулёзно ставившего известнейшие опыты с посевным горохом, миновали; прошла эпоха и малых «научных союзов», как то было у Роберта Коха — главного над немногими помощниками, не могущими сравняться с ним самим. Наука стала международным брендом, в создании и развитии которого задействованы огромнейшие количества людей, признающих опыт друг друга и постоянно проверяющих чужие статейные тезисы экспериментально. Не существует одиночек, не существует сольных проектов, ведь каждый относится к большему проекту, с которым невозможно справиться в гордом одиночестве; потому и могли учёные позволить себе уходить во все более и более узкие специализации, чтобы затем для поиска решения проблемы более глобальной рассматривать её с максимального количества сторон и углов: так, когда требовалось, к примеру, создать некоторый лекарственный препарат, то требовались не только специалисты по органическому синтезу, микробиологии (в зависимости от фармакологической группы действующего вещества), химики-аналитики, химики-технологи, специалисты по математическому моделированию сложных биологически активных молекул, орда лаборантов, фармакологи, математики... Он мог перечислять список ещё очень долго и постоянно уточнять, для какого конкретно заболевания могут понадобиться дополнительные эксперты. Этель часто видел шутки в духе: «Историк пятьсот лет назад: специалист по истории. Историк двести лет назад: специалист по Древнему Риму. Историк сто лет назад: специалист по Японии во второй половине семнадцатого века. Историк современный: специализируется на одном конкретном дне и понятия не имеет, что творилось за сутки до его области знания» и искренне их не понимал не только по той причине, что с трудом улавливал юмор в целом, но и потому, что слишком хорошо знал, как наука в современном мире делается, а созидается она не одиночками, несмотря на то, что вроде бы ту же Нобелевскую премию дают одному человеку или паре-тройке.
В своё время Этель Рей, доктор биологических наук, был авторитетом не в вирусологии, а по части вирусов-нейротропов. Более того, он изучал преимущественно работы их генетического аппарата, их биохимию и физиологию, так что, к примеру, противовирусные препараты, призванные нейротропов уничтожать, его специализацией не были, даже если он считал, что «кое-что однажды слышал» и «я прочитал об этом несколько монографий». Несмотря на это, в армии ему доводилось работать не только с вирусами своей специальности, но и с выходящими далеко за рамки таковой; не всегда выдавали государственный заказ на нейротропов, пускай в последний год своей работы доктор Рей занимался именно ими. Он отлично помнил Rabies lyssavirus NI-801-XX-09, из-за которого попал в тюрьму, и сейчас честно постарался отогнать воспоминания: нет времени на излишние рефлексии, да и сил на таковые вполне могло не остаться. Стоило перенаправить ресурсы и сосредоточить мозговую активность на единственной важной сейчас проблеме
Ведь за окнами ходили мертвецы.
Теперь ему пришлось осознать: работать придётся в одиночестве. Ни одного помощника, ни одного коллеги, ни одного консультанта — только лишь великолепнейшее разнообразие научной литературы, особенно периодических изданий, которые Хансену пришлось выгребать из университетов и библиотек, которые они проезжали по пути из военно-морской тюрьмы Чесапик до небольшого дома в Норфолке, штат Вирджиния, и богатейший личный опыт. Не с кем посоветоваться: каким бы прекрасным человеком ни был Хансен, он всё же далёк от мира вирусологии; не с кем обсудить гипотезы и экспериментальные данные; не с кем делегировать обязанности, чтобы ускорить по возможности работу; не с кем кооперироваться и устраивать мозговые штурмы. Этелю становилось стыдно за то, что он смел ощущать себя одиноким: у него есть Хансен, и его компания вдохновляла на работу; он чувствовал это ужасное одиночество, понимая, что никто не сможет перепроверить полученные им экспериментальные данные, что никто не поставить повторно его опыты, чтобы получить аналогичные результаты и проверить собственно воспроизводимость, что никто не станет рецензировать его статью и что статью писать смысла нет — он завёл себе новый лабораторный журнал и четыре специальные тетради, помеченные небольшими жёлтыми стикерами с соответствующими надписями. Первая, красная, предназначалась для фиксирования неоднократно проверенных в опыте утверждений; вторая, зелёная, будет использоваться им в качестве места слива идей для экспериментов и невербальных рассуждений о том, как сделать их лучше; третья, синяя, стала чем-то вроде «мыслеслива», в который он намеревался записывать любые мысли разной степени важности касательно будущей научной работы; и, наконец, четвёртая, розовая, включит в себя статистические расчёты и наброски для программного обеспечения, если когда-нибудь доктор Рей снова получит возможность спокойно программировать и доверять расчётную работу и обработку статистических данных компьютеру.
После того, как Хансен вытащил его живым из тюремного изолятора, Этель Рей не сразу смог заставить себя приняться за работу; он отчаянно прокрастинировал около двух недель, пока шёл активный сбор (в прямом смысле) литературных источников и пытался как-то заставить себя внятно сформулировать цель и поставить перед собой максимально внятные и чёткие задачи.
Что делать? Как это сделать?
Вопрос: «Зачем это делать?» даже не поднимался. Необходимость обосновывать актуальность работы отпала, и доктор Рей впервые за долгое время не то усмехнулся, не то улыбнулся, припомнив, каких трудов иногда стоило сформулировать введение. Актуальность темы, научная новизна работы… К счастью, с целью и задачами, практической значимостью результатов, их апробацией и публикацией, выносимыми на защиту основными положениями проблемы возникали за редким исключением и на наиболее ранних этапах его научной деятельности, когда малейший пробел казался значимым и требующим исследования и осмысления. Со временем он перестал бросаться на всё, чему не находилось рационального объяснения в литературе, и вгрызался в «более вышестоящие» проблемы, ведь «характеристика больных, умерших от гепатоцеллюлярной карциному на фоне хронических вирусных гепатитов» и «опыт применение стрептатеста для экспресс-индикации антигена бета-гемолитического стрептококка группы A» — это не то же самое, что «провести полноценное исследование неизвестного ранее представителя домена Viruses».
Морфология: строение вириона. Группа по Балтимору. Жизненный цикл: до проникновения в клетку-мишень, проникновение в клетку-мишень, транспорт вирусного генетического аппарата в ядро и интеграция в геном, транскрипция, сплайсинг, транспорт РНК из ядра в цитоплазму и трансляция, сборка и отпочковывание вирионов, распространение по организму. Клиническая картина. Диагностика. Эпидемиология. Геном и кодируемые белки.
Какое-то время у них даже не имелось электричества, а доктор Рей желал наличия в своей практически отсутствующей лаборатории электронного микроскопа; увеличение требовалось примерно от пяти до ста тысяч раз: он ещё не знал, каков размер частиц нового представителя инцерте седис. Был, конечно, вариант с полной переработкой оптического микроскопа: Этель предполагал, что можно использовать какие-нибудь прозрачные микросферы для получения пятидесятинанометрового разрешения этакого наноскопа, изготовить линзы-сферы размером от двух до десяти микрон из какого-нибудь диоксида кремния, чтобы собрать чётное изображение в белом свете ближайшей зоны, лишённой эффектов дифракции, а после увеличить полученное изображение стандартными оптическим микроскопом, но что-то ему подсказывало, что гораздо проще провести электричество и найти электронный микроскоп. Вряд ил отыскать оптический наноскоп с суперлинзами из метаматериалов или с наноразмерными твёрдыми иммерсионными линзами сколько-нибудь проще, пусть даже доктор Рей предполагал, какие университеты гипотетически могут таковыми располагать. Ещё он мог бы использовать рентгеновский лазер, чтобы получить объёмное изображение высокого разрешения вируса — единственный минус крылся в том, что такой лазер при съёме полностью уничтожить образец.
А образцов у него ровно ноль целых и ноль десятых.
Таким образом, первая задача в самой объёмной и важной в его жизни научной работе: получить образцы вируса.
В прежней жизни, не только до апокалипсиса, но и задолго до тюрьмы, когда Этель Рей был доктором биологических наук и вирусологом, занимавшимся разработкой биологического оружия, перед ним не вставало таких проблем, как добыть требуемый вирус путём хитрых манипуляций и задуматься над тем, в чём, собственно, его культивировать. Вирусы как облигатные внутриклеточные паразиты выживали очень недолгое время в транспортных растворах, материалы для которых нужно ещё отыскать и которые ещё нужно приготовить, и из-за этой особенности репродукции, само собой, их выращивание значительно осложнялось.  Раньше не приходилось слишком задумываться о том, откуда привезут очередной Human coxsackievirus A2, Japanese encephalitis virus, Human gammaherpesvirus 4 или Cytomegalovirus; доктор Рей выдавал заказ, а университет или позже армия США решала, у кого заказывать. Транспортировали опасный биологический материал в специальных контейнерах, как следует опечатанных, помеченных и защищённых от малейшей возможности утечки, разобравшись предварительно с длительной бюрократической волокитой, порою способной продлиться не один год, особенно в случае университетского исследования: и до той самой статьи он становился объектом пристального наблюдения со стороны специальных служб; Этель лично знал (именно в прошедшем времени) человека, который решил, что можно транспортировать патогенный агент для научной работы обычной курьерской службой.
Нужно ли говорить, сколько человек погибло в результате подобной халатности?
Проблема культивирования заключалась ещё и в том, что время инкубации эмбрионов и температурный режим зависят от свойств исследуемого вируса; возможно, он сможет немного определить систематическое положение и определить родственные связи Virus cadaverinus — пусть пока именуется так, вечно заменять длиннотекстовыми эвфемизмами (на миг он вспомнил, насколько ужасно выглядела ботаническая номенклатура в античное время и дрогнул) глуповато, а незамысловатое «вирус трупный» не претендовало особо на какую-либо таксономическую разумность. Он даже повторил: «Virus cadaverinus» — и улыбнулся. Не так уж и плохо. А значит, можно называть ходячих мертвецов кадаврами — очень даже красивое латинское слово.
Когда Хансен привёз электронный микроскоп, у Этеля уже были кое-какие измышления.
Следовало понять, какую ткань использовать в дальнейших изысканиях. Поскольку кадавры, очевидно, представляли собой мёртвых людей, подверженных гниению, то это означало, что с практически стопроцентной вероятностью доктор Рей мог отказаться от затеи использовать абсолютное большинство органов. При жизни большинство органов не содержит микробов, но вскоре после смерти происходит иммунной коллапс, и соответствующая перестаёт работать, так что ничто не мешает бактериям свободно распространяться по организму, начиная с кишечника, на границе толстого и тонкого, затем врываясь в кровеносные капилляры пищеварительной системы и в лимфатические узлы, атакуя после печень, селезёнку, сердце и мозг. До печени бактерии добирались примерно через двадцать часов после смерти, а чтобы попасть во все органы, им требовалось никак не менее пятидесяти восьми часов.
Имелись у доктора Рея и кое-какие свои предположения — ничем не подкреплённые гипотезы и какие-то непонятные ожидания, далёкие от строго научного подхода. Возможно, что Virus cadaverinus относился к нейротропам; судя по специфической посмертной активности, что-то с кадаврами явно было не так: Этель был абсолютно уверен, что настоящие трупы не должны целенаправленно двигаться и реагировать на ольфакторные и звуковые раздражители. Этот факт они выяснили уже довольно давно: кадавры привлекались любыми достаточно громкими звуками и, похоже, ориентировались по запаху, поскольку маскировка, сделанная из крови таких ходячих мертвецов, позволяла оставаться ими не узнанными, в то время как попытка пройти перед особью в нормальном человеческом обличье даже с учётом максимальной бесшумности оборачивалась абсолютнейшим провалом. Следовало изучить этот феномен подробнее, но пока что приходилось довольствоваться только этой информацией и даже не пытаться искать каких-либо объяснений: Этель ещё не видел самого мозга кадавров.
Вообще, в течение трёх-пяти дней после смерти мозг становится сжиженной массой — это состояние называлось «респираторным мозгом». Отёк головного мозга, поначалу часто фокальный, затем распространялся по всему мозгу; а поскольку мозг находится в ригидной черепной коробке, то его отёк сопровождается увеличением внутричерепного давления, которое, если достаточно высоко, превышает артериальное, и это приводило к сжатию всего мозга, включая ствол, за чем следовал полный ишемический инсульт. После прекращения мозгового кровообращения наступал асептический некроз мозга.
Цереброваскулярная проницаемость увеличилась, вызывая вазогенный отёк. В дополнение к нему имелась такая неприятность, как цитотоксический отёк, встречающийся при гипоксическом и ишемическом состояниях, если, разумеется, у кадавров нарушалась клеточная осморегуляция вследствие дисфункции энергозависимых ионных насосов.
Более того, происходила утечка сывороточных белков в мозговую паренхиму — уже после деструкции гематоэнцефалического барьера, работу которого Этель намеревался использовать себе во благо. Гематоэнцефалический барьер — и друг, и враг одновременно; новый вопрос в том, перестал он работать или нет, и если продолжает работать, то почему и в какой степени. Если он работает, то существует определённая вероятность, что в нервной ткани обнаружится искомый вирус, который, согласно рабочей гипотезе, может быть нейротропом, и если работает, то вполне возможно, что он сможет получить чистый Virus cadaverinus, ведь главная беда попыток выделения такового из иных тканей — это обширнейший и разнообразнейший танатобиом, и на данный момент доктор Рей не имел ни малейшего представления о том, как взаимодействует Virus cadaverinus с соседями. У них паразитизм, мутуализм, комменсализм, протокооперация, хищничество, нейтрализм (маловероятно), аменсализм, аллелопатия, конкуренция? Слишком много вариантов, придётся изучать этот вопрос позже и обстоятельно.
Однако гематоэнцефалический барьер имел дурную склонность разрушаться после смерти. Химические медиаторы, например, гистамин, серотонин, ангиотензин, брадикинин и простагландины тому активно способствовали. К счастью, деструкция столь мощного барьера — это действо не моментальное, так что существовала возможность поймать такую особь и проверить примитивным методом Пауля Эрлиха (того самого, с введением красителей) работоспособность структуры.
Таким образом, ничего хорошего головной мозг после смерти собой не представляет. Как он продолжал работать? Продолжал ли работать вовсе?
Этель понял, что не имеет ни малейшего представления о физиологии кадавров. Само существование подобных созданий заставляло его разум отнекиваться от реальности: он не понимал, каким образом такая махина вполне успешно работает. Он больше склонялся к обвинению Virus cadaverinus, разумеется; возможно, он, как токсоплазма или гриб Ophiocordyceps unilateralis, но оба этих паразита, в отличие от некоторых, оставляли носителя живым до последнего момента, пока надобность в нём не отпадала. Кадавры же мертвы. Или не вполне? Не то чтобы он лелеял надежду однажды вернуть их к нормальной жизни, восстановив полностью активность высшей нервной деятельности, но, скорее всего, стоило пересмотреть тщательным образом подобное сравнение.
А если считать кадавров живыми?
От микробиологических измышлений доктор Рей плавно перешёл к чисто физиологическим и патологоанатомическим; всего за несколько часов старательных раздумий он практически полностью отошёл от проблем культивирования вирусов. Имел ли он право заниматься изучением паразита, вероятно, мёртвого человеческого тела, если не знал ничего о самом теле? Имел ли он право ставить эксперименты в той области, в которой достаточно слабо разбирался? Доктор Рей, разумеется, припоминал лекции и семинары по физиологии и патологии (второй он набрал себе во многие разы больше, чем первой), но он не занимался постановкой опытов подобной направленности. Изучать или не изучать? У Этеля разболелась голова, и он выпил обезболивающее, чтобы вновь вернуться к зелёной тетради.
Нет, с таким ненормальным количеством пробелов дело точно не сдвинется с мёртвой точки.
И, выдохнув, он принялся за фиксирование всех возникающих вопросов. На сегодня вирусология отошла далеко на второй план.

Карта: Вселенная, свет

http://sa.uploads.ru/7Q8HL.png

Отредактировано Ethel Rey (2018-04-26 16:23:38)

+3

3

Излишняя рефлексия вредит делу, как искренне считал Этель Рей, держа в руках наработанные десятилетиями практики методики и наслаждаясь работой с готовым, отлаженным и настроенным оборудованием; ему достаточно было всего лишь занести в компьютер требуемые ему штаммы, реактивы, список животных, в конце концов, чтобы зачастую на следующий же день (кроме штаммов: правила перевозки биологически опасных объектов крайне сложны —  та ещё бюрократически-бумажная кабала, признаться откровенно) получить запрашиваемые материалы для неторопливого, основательного, вдумчивого труда. Можно не думать, что откуда берётся; можно не синтезировать вещество самостоятельно, чертыхаясь от недостатка оборудования и реактивов, а взять готовое, вот из того штангласса, например, красиво стоящего на полке, где всё рассортировано в соответствии с алфавитным порядком. Можно не настраивать сбитый микроскоп самостоятельно, можно не задумываться над точкой скальпелей, а просто выкинуть старый с мыслью, что завтра привезут новую партию инструментов, можно выбрасывать отработанные пластиковые шприцы и не задумываться над многократным использованием стеклянных, можно не ломать голову, где взять дорогой редкий прибор, а проехаться до дружественной лаборатории, если вдруг у своих в соседнем помещении не окажется, что бывало крайне редко… Мелочи, благодаря которым обеспечивалась эффективная, бесперебойная работа максимально изолированной лаборатории, она же BSL-4, в которых доктор Рей имел удовольствие на протяжении всей жизни, безграничны и осуществлялись не только силами непосредственно сотрудников. Конечно, Этель умел настраивать микроскоп, умел проводить органические синтезы, умел прибирать рабочее место и проводить генеральную уборку, умел заниматься тем самым бытом, мелкими ремонтами для обеспечения сиюминутных нужд, однако ему никогда не приходилось задумываться об этом целенаправленно; никогда не приходилось и заказывать лабораторию уровня биобезопасности BSL-4 полной комплектации — насколько он знал, стоимость проектирования и строительства такой колебалась от девятисот до одной тысячи шестисот долларов за один квадратный фут, а если более перейти на метрику, более Этелем любимую, то это выходило от десяти до семнадцати тысяч долларов за квадратный метр, причём подготовка проектной документации, включая подготовительную фазу со сбором исходных данных, разработкой технического задания, концепции лабораторного центра занимала от двенадцати до двадцати месяцев, само строительство — от двадцати четырёх до тридцати шести, а пуско-наладочные работы — дополнительные шесть-двенадцать месяцев сверху.
В попытке вообразить, во что превратится жизнь, его не отыщется способа несравненно более быстрого, любыми правдами и неправдами собрать на коленке с нуля отменную лабораторию, соответствующую всем стандартам, Этель впал в отчаяние. Шесть с небольшим лет в качестве максимального срока! Он застонал в голос, схватившись за голову. И как решать эту проблему? Даже респираторный мозг и стремительное ухудшение стерильности материала с каждым часом после биологической смерти не казались сейчас настолько скверной проблемой, как обыкновеннейшая комплектация требуемого пространства. Нужно ведь как-то обеспечить максимальную биобезопасность не только для себя и Ханса, но и для окружающей среды, поскольку, если Этель не ошибался, Virus cadaverinus относился к патогенам первой группы, создать достаточно сложную в инженерном отношении систему вентиляции, систему обеззараживания отходов; к счастью, в данном случае он мог побрезговать системами доступа и охраной, потому что за окном по-прежнему ходят мертвецы, которых определённо не способна заинтересовать научная работа доктора Рея — разве что его плоть.
Ватман, линейки, карандаши, калькулятор. Широкий стол, кухонный, чтобы иметь возможность развернуть лист формата A0 и зависнуть ненадолго над чертежом. Перед мысленным взором возникла имевшаяся у них территория, которую можно отдать под строительство; условно пришлось поделить её на семь частей: по опыту строительства лабораторий BSL-4 соотношение площадей непосредственно рабочей территории и помещений, обеспечивающих нормальное функционирование деятельности по соответствующему стандарту, составляло один к шести.
Заскрипел усердно карандаш.
Раньше ему не доводилось чертить настолько объёмные чертежи, пускай и опыт соответствующий имелся, иначе бы он просто не смог так сразу взяться за подобную работу, в коей ничуть не разбирался самостоятельно. По старой привычке доктор Рей вновь и вновь вспоминал о наличии квалифицированных специалистов, чью работу отнимал и к которым обязан был обращаться, когда необходимая для выполнения работа лежала за пределами его компетенций, но мысли эти с досадой отгонял: в конце концов, на улице пост-апокалипсис, вообще-то. Предположительно абсолютное большинство людей погибло если не в первые часы, то в первые дни после того, как смертоносное действо развернулось, однако Этель не обладал достаточно достоверными эпидемиологическими данными, чтобы утверждать нечто подобное. Не исключено, что затронуты один или несколько штатов, что вся страна и уж тем более весь мир в руинах не лежат, но именно сейчас доктор Рей мысленно пролистал все математические модели подобных сценариев конца человечества и с грустью напомнил себе вывод авторов таких моделей: людям несдобровать. Звучит не очень научно, но в общих чертах громоздкие абзацы передавались именно этими двумя словами.
Затем Этель планомерно перешёл на измышления об эпидемиологических данных. Они с Хансом не могли составлять статистически значимую выборку: их всего два человека, в конце концов, а значит, Этель упирался в необходимость отыскать живых людей, чтобы исследовать их — но это, несомненно, уже после того, как он разработает адекватный метод определения данного вируса, и, как последствие, сильно после того, как исследует данную внеклеточную жизнь. Как отнесётся к этому Хансен? Этель аж замер над чертежом. Одобрит ли он намерение искать контактов с другими людьми? Одобрит ли он тесный контакт с другими людьми? Ответов не было, но какое-то смутное предчувствие у Этеля имелось: скорее всего, реакция будет резко отрицательной. Возможно, это как-то связано с тем, что Ханс, в общем-то, тоже тот ещё интроверт, а может быть корреляция между видоизменениями психики человека в экстремальных условиях и гипотетическим нежеланием Ханса искать других… Подперев кулаком щёку, Этель абсолютно пустым взглядом изучал свой чертёж: абсолютно точно, что сейчас он находился не просто за пределами небольшой комнаты, но и далеко-далеко в другой галактике, ещё даже не изученной сколько-нибудь астрономами, которых, скорее всего, уже нет. И галактику эту так никто и не изучит…
Ещё никогда доктор Рей не испытывал столь сильного неопределённого чувства. Он силился дать ему какое-нибудь название, но на ум приходило одно — скорбь. Даже не тоска, не печаль, не грусть, не страдание, а тихая, молчаливая скорбь.

Карта: Вселенная, тьма

http://sa.uploads.ru/Jxgkc.png

+2

4

Первое свидетельство о существовании гематоэнцефалического барьера получил Пауль Эрлих в одна тысяча восемьсот восемьдесят пятом году: он обнаружил, что введённый в кровеносное русло крысы краситель распространился по всем органам и тканям, кроме мозга, но в одна тысяча девятьсот четвёртом году им высказалось неверное предположение о том, что краситель не проникает в мозговую ткань при внутривенном введении из-за отсутствия к ней сродства. Затем ученик Эрлиха, южноафриканский хирург Эдвин Гольдман, спустя пять лет обнаружил, что трипановый синий, введённый внутривенно, не проникает в ткань мозга, но окрашивает сосудистое сплетение его желудочков, а в одна тысяча девятьсот тринадцатом году он продемонстрировал, что при введении красителя в спинномозговую жидкость таковой проникает в ткань головного и спинного мозга, а периферические органы и ткани при этом не окрашиваются; на основании этих опытов он предположил существование барьера между мозгом и кровью, чья основная функция — задерживать нейротоксические вещества. Параллельно с ними венские патологи Бидль и Краус в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году поставили эксперимент, вводя желчные кислоты в кровеносное русло и непосредственно в ткань мозга. В первом случае нейротоксический эффект не возникал, а во втором развивалась кома; их опыты повторил Левандовский, использовав гексацианоферрат калия (степень окисления атома железа Этель вспомнить не сумел). Именно он использовал впервые термин Blut-Hirn-Schranke, перегородка между кровью и мозгом.
Теперь их опыты повторял доктор Этель Рей, бывший военный микробиолог со специализацией по вирусам-нейротропам, и изгалялся он не над крысами, собаками или лошадьми, а над трупами людей, проявлявшими подозрительную моторную активность; чрезмерную для фактически мёртвого материала, стоило признать. Больше всего на свете, если не считать получения культуры штамма искомого вируса, он хотел бы сделать МРТ энному количеству кадавров и выяснить, в пределах каких частей мозга имелась активность. Он почти не сомневался в том, что спинной мозг не переставал работать и уже раздумывал, как доказать это экспериментально, для чего требовалось поднять из памяти огромный пласт знаний по экспериментальной физиологии, изученной им в качестве факультатива в конце первого курса, когда огромнейшую нормальную физиологию он уже выучил; также Этель подозревал в аномальной (по понятной причине аномальной: согласно консервативным убеждениям доктора Рея, трупы передвигаться не должны) нейронной активности следующие структуры: продолговатый мозг, мост и средний мозг, в совокупности составляющий ствол, хотя бы частично мозжечок, ретикулярную формацию, а также переднюю группу ядер таламуса.
Продолговатый мозг, скорее всего, потерял часть сенсорных функций. Скорее всего, оставались первичный анализ рецепции вкуса в ядре языкоглоточного нерва, что объясняло бы потерю интереса к остывающим телам; рецепция слуховых раздражений в ядре улиткового нерва; возможно, рецепция вестибулярных раздражений в вернем вестибулярном ядре. Насчёт сохранения полноценной проприоцепции он сомневался, но частичные повреждения и деформации не решался исключать. С рефлекторной точки зрения продолговатый мозг отвечал, в частности, за рефлексы пищевого поведения (сосание, глотание, жевание), рефлексы поддержания позы — статические и статокинетические.
Мост, вероятно, сохранил возможность первичного анализа по крайней мере слуховых раздражений, их силы и направленности, осуществлявшийся в ядре преддверно-улиткового нерва; дополнительно Этель рассчитывал на активность ядра отводящего нерва и ядра тройничного нерва, без которых были бы невозможны соответственно иннервация прямой латеральной мышцы и иннервация жевательных мышц, мышцы, натягивающей барабанную перепонку и мышцу и натягивающую нёбную занавеску. Возможно, оставалась деятельность покрышки, в коей крылись пучки волокон медиальной петли, являющейся частью слухового пути. Насчёт нарушения интегративных функций он даже не пытался размышлять: слишком сложно оценивать подобное без каких бы то ни было точных сведений.
Также довольно важную регуляцию осуществлял средний мозг: во-первых, не стоило исключать, что сохранялась его рефлекторная функция в виде реакций настораживания и старт-рефлексов, а во-вторых, совокупность ядер, ответственных за двигательные функции, позволяла им охотиться. Так, ядра блокового нерва, глазодвигательного, Якубовича регулировали движения глаза, просвет зрачка и кривизну хрусталика; затем красное ядро подготавливало уровень тонуса мускулатуры в намечающемуся произвольному движению, а чёрное вещество отвечало последовательность актов жевания и глотания, а также обеспечивало точные движение пальцев кисти руки. Когда-то преподаватель введения в нейробиологию, у которого обучался на втором курсе Этель, придумал, как запомнить эти структуры последовательно на примере охотящейся кошки, где ядра четверохолмия вызывали старт-рефлексы, ядра черепно-мозговых нервов отвечали за обнаружение жертвы, красный цвет — за напряжение мышц, а чёрный — за смерть и, как следствие, разрывание и физиологически грамотное поедание тела.
Что касается мозжечка, то здесь дело обстояло интереснее, и об этом Этель пообещал себе написать в специальной тетради для безосновательных измышлений отдельно, как только закончит с введением красителей. Он бы всё отдал за возможность сделать МРТ, но пока что придётся довольствоваться только лишь грамотной постановкой экспериментов и верной интерпретацией результатов.
Трипановый синий он точно выбрать не мог по понятной причине: этот краситель, синтезированный Паулем Эрлихом, использовался для селективного окрашивания мёртвых клеток и тканей, не задевая живые клетки с неповреждённой мембраной. Он решил воспользоваться одномолярным раствором жёлтой кровяной соли, гексацианоферрата (II) калия. Второй вопрос: в каком объёме вводить? Тело весило около семидесяти пяти килограммов (этот вес, правда, с поправкой на минус два килограмма подтвердился при однократном взвешивании), а значит, при жизни у него могло быть примерно пять целых и одиннадцать сотых литра. Методику ранних исследователей гематоэнцефалического барьера он не знал, не знал, как они проводили расчёты и сколько красителя вводили подопытным; более того, наверняка для расчётов с поправкой на биологическую смерть должны быть какие-то особые критерии, разве нет? Сторговавшись с самим собой на литр, Этель взглянул в белесые глаза кадавра, бессмысленно щёлкавшего челюстями, и сделал последовательно двадцать инъекций в разные вены, не сильно удалённые друг от друга. Жаль, что в медицинской практике шприц Жане не используется для инъекций! Приспособить бы его как-нибудь для таких неприятных процедур, чтобы не совершать монотонную работу много раз подряд.
На последующем вскрытии оказалось, что гематоэнцефалический барьер нарушен: мозговые ткани весьма щедро окрашивались в жёлтый цвет.

Страха перед ходячими мертвецами Этель Рей не испытывал ни малейшего. Сами по себе они являлись не чем иным, как гниющей плотью умерших людей, предположительно управляемой гипотетически существующим Virus cadaverinus, пускай и представляли несомненную опасть; боялся он скорее не вида движущегося тела, от коего со временем не останется мышц, помогающих передвижению в пространстве, а долгой и мучительной гибели человеком, разрываемым на части и пожираемым заживо. Несмотря на трогательные попытки Ханса уберечь от разочарования в этом мире, он очень многого насмотрелся, но того самого разочарования не испытывал; в конце концов, есть ли вина человека в том, что он, к сожалению, погиб? Нет, испытывать враждебность по отношению к инфицированным было бы глупо; стоило сравнивать их с хищниками, движимым таким же инстинктом, каковой управляет всякой человеческой жизнью — инстинктом самосохранения. На это толкал их, вероятно, существующий паразит, чья генетическая программа, увы, являлась смертоносной для людей, но зато помогала непосредственно вирусам активно размножаться, захватывать всё новые и новые территории, тем самым обеспечивая себе несравненный биологический прогресс.
Ничего личного, только биология.
Главной и неразрешимой на текущий момент проблемой оставалась стерильность получаемого от Ханса материала: прошлые опыты показали, что целостность гематоэнцефалического барьера нарушена. После того, как они вместе сумели относительно наладить лабораторию, Этель получил новый подопытный объект, мысленно по старой привычке именуемый субъектом и таким же образом обозначаемый в личных записях, заполняемых отдельно от основного лабораторного журнала, куда шли уже внятно оформленные итоги, не прерываемые ничем, кроме строго протоколированных записей, заранее оформленных на многих и многих страницах. Идеальный лабораторный журнал — тот, который заполняет сам себя, но, конечно, и электронный вариант тоже подошёл бы: у доктора Рея рука устала педантично разлиновывать страницы и записывать по памяти названия протоколов и их содержание; на прежних своих рабочих местах их команда пользовалась компьютером с ежедневным сохранением записей, чтобы избежать серьёзной потери данных в случае заражения или примитивной механической потери оборудования — именно прервав регламентированное резервирование на отдельных носителях информации, Этель в несколько лет назад фактически уничтожил базу данных, многолетние наработки, посвящённые Rabies lyssavirus NI-801-XX-09… Иногда он ностальгировал по «Нидикс», по красивым лабораториям с многочисленным вспомогательным персоналом и профицитом материалов, по автоматизации, по работающим компьютерам — ностальгировал, как позавчера, вчера, сегодня и наверняка завтра.
Что делать с нарушенным ГЭБ? Из интереса он попытался сделать посев разведения мозговой ткани, взятой в максимально стерильных условиях, созданных на время в своеобразной секционке, а двадцать четыре часа тому назад проверил результаты — крайне удручающие; без более пристального анализа доктор Рей визуально различал двадцать восемь различных видов бактерий, составляющих танатомикробиом, и не мог решить так сразу, как решить проблему. Как следствие, добыть вирус, которые крайне придирчивы к условиям получения и культивирования, становилось крайне тяжело, а без простого и гениального решения — практически невозможно. Грязный, чрезвычайно контаминированный материал… Как его очистить, как не убить заодно и вирус? Как извлечь его, чтобы изучить?
Очистка и концентрирование вирусов достигалась путём фильтрации через специальные фильтры с использованием синтетических смол и полимерных материалов, а также путем ультраскоростного центрифугирования. Эти методы позволяют также выделить отдельные компоненты вирусов. Он бы воспользовался этим классическим методом, если бы располагал хоть чем-нибудь для него.

Кадавр был надёжно прикреплён к секционному столу. Зубы пришлось удалить, воспользовавшись расширителем: окончательно умерщвлять материал при помощи простейшего «пулю в лоб» он не собирался, опасаясь возможных дальнейших проблем — он и с, так сказать, проявляющими определённую моторную активность никогда не работал, да и «пуля в лоб» означала прямое повреждение головного мозга и, как следствие, нарушение стерильности нервной ткани, в нормальном состоянии отделённой от прочих гистологических холопов серьёзными барьерами. Правда, подвох крылся в том, что гематоэнцефалический барьер разрушался вскоре после смерти; подвох был неразрешим, если не думать о том, что можно было бы, встретив укушенного выжившего, дать ему обратиться, а не помочь покончить с собой, пока не стало слишком поздно. Ужасная жестокость, и доктор Рей понимал, что ни он, ни Ханс на такое не способны; должен быть другой способ, который он непременно найдёт, а если не найдёт… Нет, задумываться пока об этом рано. Он же фактически ещё никак не продвинулся, а уже ушёл в судорожно панических измышлениях в сферы совсем какие-то заоблачные и не понятные, не выдерживавшие никакой критики; его только мелко потряхивало, и он сам не знал, почему так происходило.
Как бы то ни было, но зубы Этель вырвал аккуратно и педантично: двадцать минут, потраченных на нехитрую операцию, уже ничего не решали, если времени после фактической смерти инфицированного прошло чрезмерно много. Он уже чрезмерно много размышлял о рамках, накладываемых нещадно на его работу патофизиологическими процессами, и поймал себя на мысли, что не должен себе напоминать о таковых; вся требуемая работа происходила где-то за гранью его разума, чисто автоматически. По трупным пятнам Этель не пытался определять время смерти: он не знал, в каких местах и при каких погодных условиях оказывался во время посмертных похождений изучаемый кадавр; если выразиться точнее, то он категорически всякие поползновения в эту сторону, сознавая, что смерть наступила никак не позже, чем около полугода назад. Полгода… Послышался скрип зубов. Это ужасно давно.
Существо двигалось бы, если бы могло; непременно бы кинулось, если бы могло. Когда-то то был мужчина с тёмными волосами: более точно установить прижизненный цвет не представлялось возможным из-за слоя грязи, отмывать которую доктор Рей не намеревался, ведь в планах у него банальнейшее снятие черепной крышки. Тщательно выбрив волосяной покров и честно постаравшись не повредить кожные покровы, Этель провёл скальпелем от виска к виску под крайне недружелюбное сиплое урчание; лишь благодаря тщательно фиксации активные движения не мешали работать и сбивали руку: голова оставалась неподвижна, равно как и секционный стол. Взявшись за распатор, он сдвинул кожу на брови и затылок, вспомнив невольно глупый циничный анекдот про Красную шапочку, носившую свой известный головной убор мехом внутрь. Пила из мягкого металла, не лишённая специального ребра жёсткости, призванного не дать её согнуться в процессе распиливания черепа, позволила сделать надрезы от висков через лобную и теменную части, образовав чечевицеобразное отверстие. Вновь на помощь пришёл распатор — раздался характерный звук, а значит, крышка снята.
Вынутый мозг он стремительно поместил в заранее подготовленный раствор этилового спирта, а потом додумался.
Устойчивость вирусов к воздействию факторов внешней среды и разного рода физическим факторам и химическим веществам различна и зависит от строения и химического состава вирусов, наличия защитных оболочек, от среды, в которой находится вирус, в конце концов. Степень устойчивости соответствует механизму передачи вируса. Наиболее устойчивы вирусы, которые передаются алиментарным путем (например, классическая чума свиней, ящур) или через наружные покровы (контагиозный пустулезный дерматит овец и коз, как вариант). Менее устойчивы вирусы, передающиеся респираторным или трансмиссивным путем. Путь передачи он не установил, но…
Разумеется, существовали неустойчивые к воздействию этанола определённой концентрации вируса, но, к примеру, те же поксовирусы к этанолу устойчивы.
А если…

Маг: свет

http://sa.uploads.ru/REvDm.png

Отредактировано Ethel Rey (2018-06-21 16:00:55)

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC